Часть 27

      Утро, когда легионы Темного Фараона вновь показались на горизонте Золотого города, не сопровождалось воем боевых горнов или грохотом осадных машин. Над пустыней плыла торжественная, почти благоговейная тишина. В лучах восходящего Ра черные доспехи воинов Эксатона больше не казались зловещими — они блестели, как антрацит, отражая свет, который они больше не стремились погасить.       На главных воротах Египтуса собралось всё Золотое воинство. Гор сжимал рукоять меча, но его поза была расслабленной. Нейт держала в руках свой посох, но в её глазах не было яда, лишь настороженное любопытство. Гиксос, Рамзес, Каа, Апис стояли единым фронтом, но этот фронт сегодня был почетным караулом, а не стеной щитов.       В центре, на возвышении, стояли двое: Кефер, чье лицо сияло спокойной гордостью, и Амон, который буквально подпрыгивал на месте от нетерпения. — Они идут! Папа, смотри, они действительно пришли! — Амон схватил Золотого фараона за локоть, его глаза светились золотым восторгом.       Кефер положил руку на плечо сына, сдерживая его порыв. — Я вижу, Амон. Спокойнее. Сегодня великий день, и он начался благодаря тебе.       Когда Эксатон пересек черту города, по толпе горожан и воинов прошел вздох. Темный Фараон шел пешком. На нем не было немеса, его лицо было открыто, а в руках он нес не меч, а посох странника. За ним следовали Анубис и Сехмет, чьи движения лишились прежней хищности, уступив место строгой, почтительной грации.       Ра спустился с небес в облаке ослепительного света. Верховный Бог замер перед своим старшим сыном. На мгновение время остановилось. Все затаили дыхание. Верховный смотрел на Эксатона — на того, кто пролил столько крови и принес столько горя. Но он видел не преступника. Он видел брата, который нашел путь домой через сердце ребенка. — Отец, — Бывший Темный преклонил колено, склонив голову так низко, что его темные волосы коснулись золотых плит. — Я пришел не просить прощения, ибо знаю, что его нужно заслужить делами. Я пришел принести мир.       Ра долго молчал, а затем его рука, тяжелая и теплая, легла на затылок сына — Ты уже начал его заслуживать, когда зажег маяк в горах, сын мой. Встань. Сегодня в этом городе нет теней прошлого. Сегодня есть только семья.       Золотое воинство, увидев этот жест, разом ударило копьями о щиты. Громовой звук прокатился по долине Нила — это был салют примирения.

***

      Пиршество было грандиозным. Столы ломились от даров земли и магии, но самым удивительным было то, кто сидел за этими столами. Гиксос увлеченно обсуждал тактику боя с Анубисом, выясняя, как шакалья магия может сочетаться с копьем. Сехмет сидела рядом с Нейт, и две великие воительницы, обмениваясь короткими фразами, казалось, нашли друг в друге достойных собеседниц.       Амон носился между гостями, умудряясь одновременно подкладывать лучшие куски мяса в тарелку Эксатону и показывать новые магические фокусы Рамзесу.       В разгар праздника Бывший Темный поднялся со своего места. Зал мгновенно стих. Он посмотрел на Кефера, который сидел рядом, и между братьями произошел безмолвный диалог — подтверждение того, что проблемы, решенные у костра в горах Куллун, остались в прошлом. — Брат, отец, друзья, — голос Эксатона был глухим, но уверенным. — Мой народ нашел свой дом. Мы высекли стены в скалах, мы провели воду в засушливые долины. Мы больше не армия тьмы. Мы — строители. Но у нашего дома всё еще нет имени. Город без имени — это просто камни.       Он повернулся к Амону, который в этот момент замер с кубком в руке. — Амон. Ты был тем, кто принес свет в наши горы. Ты был тем, кто заставил меня вспомнить, что я — дядя, а не только враг. Я хочу, чтобы название нашему новому миру дал ты. Как ты назовешь город, где тень и свет научились жить в согласии?       Принц замер. Он посмотрел на Творца, который ободряюще кивнул. Посмотрел на Кефера, в чьих глазах светилась поддержка. Юноша закрыл глаза, вспоминая холодный ветер Куллуна и тот мягкий, сумеречный свет маяка, который они строили вместе с дядей. Он вспомнил свою жизнь на Земле, где он всегда искал равновесие. И вспомнил Египтус, который стал его истинным домом. — Там, в горах, солнце встает позже, а тени длиннее, — начал Амон, его голос стал непривычно глубоким. — Но именно там я увидел, что самый яркий свет виден только в сумерках. Дядя, ты построил место, где каждый может найти покой после долгой битвы.       Наследник подошел к дяде и положил руку на его доспех. — Пусть твой город называется Ахеронт-Ра. «Горизонт Света в Сумерках». Чтобы каждый, кто посмотрит на эти горы, знал: даже в самом сердце тени можно найти путь к солнцу, если в твоем сердце живет любовь.       Эксатон повторил это имя шепотом: — Ахеронт-Ра... Город Сумеречного Света.       Он положил свою огромную ладонь на плечо племянника и впервые за этот день улыбнулся — открыто, без тени горечи. — Да будет так. Отныне и вовеки. Спасибо, Амон.       Когда официальная часть праздника закончилась, и воины обоих легионов разошлись по садам, чтобы продолжать общение, Ра, Кефер, Эксатон и Амон поднялись на самую высокую башню. — Это кажется сном, — тихо произнес Золотой фараон, глядя на город, где золотые и черные плащи смешались в едином праздничном потоке. — Если бы мне сказали год назад, что мы будем стоять здесь вот так... — Это не сон, папа, — Амон прислонился к парапету. — Это жизнь. Она просто иногда делает очень странные круги, прежде чем вернуться в правильное русло.       Эксатон подошел к брату. Они стояли плечом к плечу — свет и тень, два столпа Египтуса. — Я долго ненавидел тебя за твое совершенство, Кефер, — признался он. — Но теперь я вижу, что твое истинное совершенство не в силе, а в том, какого сына ты воспитал. Даже когда он был далеко, твоя любовь сохранила его таким, что он смог спасти нас всех.       Ра подошел к сыновьям и обнял их обоих за плечи. — Мои дети... — прошептал Творец. — Мое сердце наконец-то целое.       Наследник, чувствуя, что атмосфера становится слишком серьезной, хитро прищурился. — Ну, раз мы теперь все такие друзья... Дядя Эксатон, а помнишь, как ты пытался поймать меня в Темной Пирамиде, а я превратил твои сапоги в скользких слизней? Старший брат нахмурился, пытаясь сохранить величие, но через секунду не выдержал и коротко рассмеялся. — Я помню, мелкий сокол. Я три дня потом не мог нормально ходить. Но признаю — это было эффективно. — А я помню, — добавил Кефер, — как ты, Амон, пытался «помочь» Рамзесу с тренировками и заменил все учебные мечи на палки из сахарного тростника. — Они были вкусными! — возмутился он, и все четверо разразились искренним, очищающим смехом.       Когда ночь полностью вступила в свои права, Эксатон и его люди начали собираться в обратный путь. Они не могли остаться навсегда — их ждал Ахеронт-Ра, город, который нужно было достраивать. У ворот Амон обнял дядю так крепко, как только мог. — Приходи чаще, дядя. И не забудь — на следующий месяц у нас запланирован турнир по прыжкам через барханы! — Я буду готов, племянник, — Эксатон коснулся лба Амона своим. — Теперь у меня есть ради чего возвращаться.       Братья обменялись коротким, крепким рукопожатием. В этом жесте было больше, чем в тысяче мирных договоров.       Это было обещание братьев. Когда ладьи скрылись в ночной дымке, Амон, Кефер и Ра еще долго стояли у ворот. Юноша чувствовал себя абсолютно опустошенным, но это была та самая сладкая усталость, которая приходит после великого дела. — Идем домой, Амон, — позвал Кефер. — Идем, папа, — ответил юноша, засыпая на ходу.       Золотой фараон поднял сына на руки и понес его во дворец. Бог шел рядом, освещая им путь мягким, золотистым сиянием. В эту ночь Египтус спал спокойно. Тень больше не боялась света, а свет больше не гнал тень. На горизонте, далеко в горах, сиял маяк Ахеронт-Ра — вечный символ того, что даже самое разбитое сердце можно склеить, если в нем найдется место для одного маленького, наглого и бесконечно доброго солнечного луча по имени Амон.