Отпечаток

Сколько это длится — не понять. Здесь нет чёткого понятия времени. Есть только границы: прямоугольник, за которым пространство, которого нельзя коснуться. Ни моргнуть, ни отвернуться. Веки не двигаются — их просто нет. Остаётся только смотреть. Всё время. Слева — дверь. Она всегда в поле зрения. Дубовая, лак облупился, внизу щель — оттуда тянет сквозняком. Петли проржавели, но дверь ходит легко, когда её толкают. Чаще всего она закрыта. Но иногда распахивается — тогда в проёме мелькает кусок коридора: серый камень, факел на стене, чьи-то тени. Справа — окно. Большое, в полстены. Стёкла грязные, в разводах. Сквозь них видно только размытое: внутренний двор, деревья с голыми ветками, кусок всегда серого неба. Одно стекло треснуто — трещина идёт от угла до угла, похожая на паутину. Когда свет падает под определенным углом, она вспыхивает. Между дверью и окном — комната. Большая, неухоженная. Прямо по центру, в пределах видимости, — нагромождение старой мебели. Парты, сваленные в кучу, некоторые перевёрнуты вверх ножками. На одной, что ближе всех, видна вырезанная надпись: «Я БЫЛ ЗДЕСЬ» и дата — 1892. Буквы глубокие, их не стереть. Дальше, ближе к окну, — несколько стульев с поломанными спинками. Один стоит отдельно, целый, будто его специально поставили. На его сиденье — толстый слой заброшенности. У противоположной стены — шкаф. Тяжёлый, из тёмного дерева, дверцы распахнуты настежь. Внутри пусто. Рядом со шкафом, прислонённое к стене, — зеркало в тяжёлой раме. Стекло треснуто. На полу — листы пергамента, пожелтевшие, скрученные в трубочки. Чей-то забытый портфель, кожаный, с оторванной ручкой. Пара высохших чернильниц. И везде — пыль. На подоконнике, на партах, на стульях, на полу. Она лежит ровным слоем. Когда кто-то входит, она взвивается в воздух, танцует в свете из окна, а потом медленно оседает обратно. В воздухе тлен или ладан. Он не выветривается, даже когда дверь открыта. Вот что видно. Остальное — за границами прямоугольника. Там, слева, за дверью, и справа, за окном, — другие миры. Сюда они входят, отсюда уходят.

***

Первый звук — шаги. Где-то далеко, потом ближе. Звук звонкий, это каблуки. Шаг сбивчивый. Дверь распахивается. Девушка с каштановыми кудрями влетает внутрь, захлопывает дверь за собой, приваливается к ней спиной. Рука вцепилась в косяк. Дыхание сбитое, колени дрожат. — Я видела, — шепчет она. — Я точно видела. Оглядывается. Взгляд скользит по сваленным партам, по пыльным стульям, смотрит прямо СЮДА — на секунду задерживается, но тут же уходит дальше. На косяке остались влажные следы. Подходит к ближайшей парте, опирается рукой. Пальцы оставляют след в пыли. Она смотрит на них, хмурится. Сдувает пыль с ладони, трёт лицо. На коже остаются серые разводы. — Эльфы не могут убивать волшебников, — бормочет она. Голос срывается. — Не могут. Это не по природе. А он шёл на меня с ножом, глаза пустые, будто... Она не договаривает. Сглатывает. Снова оглядывается на дверь. — Надо сообщить в аврорат. Рывком отталкивается от парты, идёт к выходу. Уже у двери оборачивается — мельком, на секунду. Смотрит прямо в ГЛАЗА. Ничего не говорит. Потом дверь открывается, и она исчезает. Хлопок. Пыль, поднятая её бегством, медленно оседает обратно на пол, на парты, на стулья. Тишина. Только на парте, там, где она опиралась рукой, остался отпечаток — пять пальцев.