Лавка Гиллоу

Дом Элли стоял на самом краю обрыва, обдуваемый всеми ветрами Атлантики. Внутри было сыро и зябко, но, закрыв дверь на тяжелую щеколду, она позволила себе то, чего не делала при свидетелях уже очень давно. Элли не достала палочку: та покоилась в бархатной коробочке под кроватью, но она просто щелкнула пальцами, глядя на сложенные в камине поленья. Тонкая искра сорвалась с подушечки пальца, и дрова неохотно, но верно загорелись рыжим пламенем. Это было крошечное нарушение её собственного обета «жить как все», но сегодня холод Сент-Айвса пробирал до костей. Она скинула розовый свитер и надела старый, растянутый домашний кардиган. На кухонном столе уже ждали ступка, пестик и несколько пучков трав. Элли работала сосредоточенно. Она растирала сушеную арнику, добавляя в неё несколько капель масла календулы и вязкую основу из пчелиного воска. «У него такие грустные глаза», — думала она, мерно вращая пестиком. Она добавила в мазь щепотку измельченного корня бадьяна: не столько для заживления, сколько для того, чтобы унять фантомные боли, которые часто преследуют его. Элли знала этот запах. Так пахло в палатках Целителей под Хогвартсом. Она не знала, на какой стороне был Римус и был ли он там вообще, но она видела в нём ту же надломленность, что и в себе. И она точно знала его. Следующий вечер встретил город косым ледяным дождем. В лавке Гиллоу было тепло и пахло так густо, что кружилась голова: сушеная малина, горькая полынь и старое дерево. Римус пришел ровно через десять минут после закрытия библиотеки. Он стоял у прилавка, стряхивая капли воды со своей поношенной шляпы, и выглядел еще более неловким, чем вчера. — Я боялся, что в такую погоду лавка будет уже закрыта, — тихо произнес он, проходя вглубь помещения. — Для друзей лавка открыта всегда, — улыбнулась Элли, выставляя на прилавок две кружки с дымящимся чаем. — Присаживайтесь, Римус. Я как раз подготовила то, о чем говорила. Она протянула ему маленькую жестяную баночку. Римус осторожно открыл её, вдохнул аромат и на мгновение замер. В его глазах промелькнуло странное выражение: узнавание? Подозрение? Но он лишь коснулся мази кончиком пальца. — У вас... удивительный талант, Элли. Они успели проговорить всего десять минут: о море, о старых книгах и о том, как трудно привыкнуть к тишине после шума больших городов. Римус начал было расслабляться, его плечи опустились, а на лице появилось подобие умиротворения... Бам! Дверь лавки распахнулась с таким грохотом, что колокольчик едва не сорвался с крепления. Внутрь ввалился старик Бакли, местный фермер. Его дождевик был перепачкан в грязи, а лицо побагровело от бега и ужаса. — Мисс Харт! Ради всего святого, дайте что-нибудь посильнее! — прохрипел он, хватаясь за прилавок. Его руки тряслись. — Успокоительное для Марты, она в истерике, заперлась в погребе и не выходит! Элли мгновенно подобралась, её мягкость сменилась профессиональной собранностью. — Что случилось, мистер Бакли? Успокойтесь. — Зверь! — выкрикнул старик, и Римус, сидевший за стеллажом, заметно вздрогнул, его пальцы судорожно сжали край кружки. — Он пришел под вечер, прямо в сумерках! Растерзал всех куриц... пух, кровь по всему двору! Это не лиса, клянусь! Лиса не выламывает двери в курятник с мясом! Марта видела тень... огромную, костлявую... Бакли перевел дух и покосился на Римуса, которого до этого не замечал. — Слышите, мистер Люпин? Вам бы тоже не стоило ходить по ночам. Эта тварь где-то рядом. Люди говорят, это оборотень или какой-то дьявол... Римус побледнел настолько, что его шрамы стали казаться темно-фиолетовыми на фоне восковой кожи. Он медленно поставил кружку на стол. Его взгляд стал отсутствующим, полным затаенного ужаса. — Всех куриц? — тихо, почти беззвучно переспросил он. — Вы уверены, что это... был зверь? Элли быстро обошла прилавок, положив ладонь на трясущуюся руку старика Бакли. Её прикосновение было заземляющим. — Мистер Бакли, посмотрите на меня, — её голос зазвучал низко и уверенно, перекрывая шум дождя за окном. — Марте сейчас нужен не ваш страх, а ваша забота. Я соберу настойку из валерианы и пустырника, она поможет ей уснуть без кошмаров. Но послушайте... В лесах видели медведя. Крупного, голодного зверя, который не успел залечь в спячку. Медведь может выломать любую дверь, и для него курятник, это легкая добыча. Это не дьявол и страшный зверь, это просто голодное животное. Она быстро начала наполнять флакон темной жидкостью, стараясь не смотреть на Римуса, но боковым зрением видя, как он буквально врастает в стул от ужаса. — Вот, возьмите. По две капли на стакан воды для Марты. И сами выпейте столько же, — она вложила флакон в руки фермера и практически выставила его за дверь, несмотря на его попытки продолжить рассказ о «костлявой тени». Когда колокольчик звякнул в последний раз и старик скрылся в пелене дождя, в лавке повисла тяжелая, душная тишина. Римус сидел неподвижно. Его костяшки пальцев побелели, а дыхание стало прерывистым. Он смотрел в одну точку на полу, и Элли видела, как по его лицу пробегает судорога вины: такой глубокой, что её невозможно было оправдать никакими рациональными доводами. — Римус? — она тихо позвала его, возвращаясь к столу. — Вы верите ему? Он вскинул голову. В его глазах была такая безысходность, что Элли на секунду показалось, будто он сейчас признается в чем-то непоправимом. — Он сказал... костлявая тень, — прошептал Римус. — Люди в Сент-Айвсе не склонны к фантазиям, Элли. Они знают своих зверей. А то, что он описал... это не медведь. Он резко встал, едва не опрокинув стул. Его движения стали дергаными, он начал озираться в поисках своей шляпы, словно само пребывание в теплом, светлом помещении теперь причиняло ему физическую боль. — Мне нужно идти. Я... я засиделся. Простите. Мазь... спасибо за мазь, но мне правда пора. Он не смотрел ей в глаза. Он уже был одной ногой за порогом, готовый исчезнуть в темноте, убежденный, что это его собственный зверь только что ворвался в лавку вместе с криками старика Бакли. Он был уверен: это он — тот монстр, который скоро придет за всеми ними. — Римус, подождите! — Элли сделала шаг к нему, преграждая путь к выходу. — Дождь усилился, а вы даже не допили чай. Неужели вы собираетесь бродить по улицам сейчас, когда город охвачен паникой? Если там действительно опасный зверь, то остаться здесь — самое разумное решение. Римус замер у двери, его рука судорожно сжимала дверную ручку. Он тяжело дышал, и в этом свистящем выдохе слышалось отчаяние. Казалось, ещё секунда — и он выскочит в ледяной ливень, чтобы раствориться в тенях, которые он так искренне считал своими единственными союзниками. — Римус, — Элли мягко положила ладонь на его предплечье, поверх грубой ткани пиджака. — Пожалуйста. Вы дрожите. Он медленно повернул к ней голову. В его глазах отражался свет керосиновой лампы, и на мгновение он показался ей совсем беззащитным. Его пальцы на ручке двери разжались. — Я не должен... — начал он, но голос сорвался. — Я приношу только беспокойство. — Вы приносите только хорошую беседу, которой мне здесь не хватает, — возразила она, осторожно увлекая его обратно к столу. — Садитесь. Я заварю свежий чай, этот уже совсем остыл. А Бакли... он просто напуган. Люди всегда видят демонов тогда, когда не могут чего-то объяснить. Римус тяжело опустился на стул, прикрыв лицо ладонями. Элли суетилась у плиты, стараясь не нарушать тишину лишними расспросами. Она чувствовала, как напряжение в комнате постепенно сменяется уютом. Девять дней. Римус про себя вел этот мучительный отсчет. Еще девять дней относительного покоя. Девять дней, пока он всё еще остается человеком. Случай с курами Бакли не мог быть его виной: луна еще не вошла в свою полную силу, но само упоминание «костлявой тени» заставило его старые раны болеть с новой силой. — Вот, — Элли поставила перед ним новую чашку. — Я добавила немного шиповника. Это придаст сил. Они просидели так еще около часа. Разговор вернулся в спокойное русло: они говорили о редких изданиях Шекспира, о том, как море меняет цвет в зависимости от настроения неба. Римус постепенно оттаял. Его движения стали плавнее, а на бледных щеках появился слабый намек на румянец. — Уже поздно, — наконец произнес он, глядя на темное окно, по которому хлестал дождь. — Я не могу позволить вам идти домой одной. Не после того, что наговорил старик Бакли. — Я привыкла к темноте, Римус, — улыбнулась Элли, набрасывая на плечи свой дождевик. — И всё же, — он поднялся, поправляя шляпу. На этот раз его голос звучал твердо. — Позвольте мне вас проводить. Так мне будет спокойнее. Они вышли из лавки, и холодный воздух тут же ударил в лицо. Римус раскрыл над ней большой черный зонт, стараясь держать его так, чтобы ни одна капля не попала на её плечи, даже если при этом его собственный левый бок моментально промок насквозь. Они шли по пустынным набережным, мимо спящих домов с закрытыми ставнями. Подошвы их ботинок синхронно стучали по мокрому камню. Когда они подошли к домику Элли на обрыве, ветер усилился. — Спасибо, что зашли сегодня, — сказала Элли, останавливаясь у своей двери. Она посмотрела на него снизу вверх, и в полумраке её лицо казалось удивительно нежным. — И спасибо, что проводили. Римус смотрел на неё, чувствуя, как внутри него борется желание уйти навсегда и непреодолимая тяга остаться. Он слегка склонил голову, и капли дождя скатились с его шляпы. — Это вам спасибо, Элли. За мазь... и за то, что выслушали. Он замялся на секунду, а затем, словно преодолевая невидимый барьер, коснулся её ладони коротким, почти невесомым рукопожатием. — Доброй ночи. Пожалуйста, заприте дверь на все замки. — Доброй ночи, Мистер Люпин. Пообещайте зайти к нам в лавку ещё раз. — Обещаю. Он дождался, пока она зайдет внутрь и повернет ключ, и только после этого развернулся, чтобы уйти в темноту, чувствуя на своей ладони тепло её кожи, которое грело его сильнее, чем любой чай.

***

Прошло пять дней с их прогулки до дома Элли. Сент-Айвс окончательно погрузился в серый туман, который, казалось, выползал прямо из моря и застревал в узких переулках. Город был на взводе: мужчины теперь выходили на улицу только группами, а ставни лавок закрывались задолго до заката. Слухи о «звере» разрослись до масштабов древних легенд: кто-то клялся, что видел красные глаза в кустах, кто-то находил глубокие борозды от когтей на заборах. Римус не приходил в лавку Гиллоу. Он вообще почти перестал появляться на свету. Когда Элли толкнула тяжелую дубовую дверь библиотеки, та издала протяжный, жалобный скрип, эхом разлетевшийся по пустому залу. Внутри было непривычно холодно: камин давно погас, и в воздухе висел запах сырости и старой, замерзшей пыли. Лампы не горели, лишь одна одинокая свеча на стойке регистрации отчаянно сражалась с наступающей темнотой. Римус был там. Он сидел в самом дальнем углу, за столом, заваленным грудами неразобранных книг. Услышав звук шагов, он вздрогнул так резко, что едва не смахнул свечу на пол. Выглядел он ужасно. Его лицо стало землисто-серым, скулы обострились, а впалые глаза горели каким-то лихорадочным светом. Он не снял свой пиджак, а, напротив, кутался в него, словно его бил озноб, хотя лоб его блестел от холодного пота. — Элли? — его голос был надломленным. — Зачем вы здесь? Уже... уже почти пять. Библиотека закрыта. Вам нельзя быть на улице так поздно. Он попытался встать, чтобы проводить её, но тут же поморщился от резкой боли в суставах и тяжело опустился обратно, вцепившись пальцами в край стола. Костяшки его рук были исцарапаны, а кожа казалась натянутой. — Вы обещали зайти, — тихо напомнила Элли, подходя ближе. Она видела, как он инстинктивно отодвинулся, подальше от света, словно стесняясь своего изнеможения. — Я... я не смог, — он опустил голову, и прядь седых волос закрыла его лицо. В этом жесте было столько горькой, беспросветной печали, что у Элли сжалось сердце. — Болезнь оказалась сильнее, чем я рассчитывал. Вам не стоит смотреть на это. Пожалуйста, идите домой. В городе опасно. Он говорил это так, будто сам был частью этой опасности, частью той тьмы, что сгущалась за окнами. Он не просто был болен: он был раздавлен чувством вины за то, что еще даже не произошло, но чего он ждал с каждым ударом своего измученного сердца. — Римус, посмотрите на меня, — попросила Элли, поставив на стол принесенную с собой корзинку, от которой шел теплый аромат свежего хлеба. Он медленно поднял взгляд. В нем не было ничего, кроме грусти. — Вы думаете, что мир рухнет, если кто-то увидит вашу слабость? — спросила она, и в её голосе не было упрека, только бесконечное терпение. — Мир не рухнет, Элли, — прошептал он, и его губы горько искривились. — Но люди... люди имеют свойство разочаровываться в тех, кого считали нормальными. Я просто хочу, чтобы вы были в безопасности. Элли не стала слушать его протесты. Она обошла стойку, сокращая то расстояние, которое он так отчаянно пытался сохранить. Когда она подошла вплотную, Римус затаил дыхание, вжавшись в спинку стула, словно ожидая удара, а не сострадания. Она протянула руку и мягко приложила ладонь к его лбу. — Боже, Римус... — выдохнула она. Его кожа была пугающе горячей, почти обжигающей, несмотря на холод, царивший в библиотеке. От него пахло старыми книгами, дождем и чем-то таким, возможно, запахом лихорадки, которая пожирала его изнутри. Римус вздрогнул от прикосновения её прохладных пальцев. На мгновение он закрыл глаза, и по его лицу разлилось выражение такой мучительной тоски, что Элли стало трудно дышать. — У вас сильнейший жар, — тихо сказала она, не убирая руки. — Вы едва держитесь на ногах. Почему вы не прислали записку? Я бы принесла лекарства раньше. — Это просто нужно переждать, — прошептал он. Он накрыл её ладонь своей: его рука была сухой и тяжелой. Римус осторожно отвел её руку от своего лица, но не отпустил, а лишь на секунду задержал в своих пальцах, прежде чем окончательно отстраниться. — Вам нельзя здесь оставаться, — его голос окреп от подступившего отчаяния. — Вы чувствуете, как здесь холодно? Пожалуйста, Элли. Я не прощу себе, если вы заболеете из-за моей… Немощи. В этот момент свеча на столе мигнула и погасла, погружая библиотеку в сумрак. В тишине стало слышно, как тяжело и неровно бьется сердце Римуса. — Я никуда не уйду, пока не увижу, что вам стало хоть немного легче, — твердо ответила она, нащупывая в темноте его руку. — И не спорьте со мной. В лавке Гиллоу я научилась быть упрямой, когда дело касается здоровья. Она заметила, как он судорожно сглотнул. В темноте его силуэт казался еще более хрупким. — Элли... — его голос прозвучал как тихий стон. — Почему вы это делаете? В этом городе все прячутся за замками, а вы... вы приходите в темную библиотеку к человеку, о котором ничего вы не знаете. Элли не убрала руку. — Потому что я вижу не «человека, о котором ничего не знаю», Римус. Я вижу того, кому больно. И я не собираюсь оставлять вас здесь. Она сделала шаг еще ближе. — Послушайте меня. Вы сейчас встанете, обопретесь на мое плечо, и мы поднимемся в вашу комнату. Вы едва дышите, Римус. Если вы упадете на этих крутых ступенях в темноте, я не смогу вам помочь. Римус издал звук, похожий на смешок, в котором было больше горечи, чем веселья. — Вы… вы такая маленькая, Элли. А я… я слишком тяжелая ноша. Во всех смыслах. — Это мы еще посмотрим, — парировала она, решительно подсовывая плечо под его руку. — Вставайте. Ну же. Он медленно, сдавленно выдохнул и, наконец, сдался. Когда он поднялся, Элли почувствовала, как сильно его ведет в сторону. Римус был выше её, и его вес, несмотря на всю его худобу, ощущался значительным, но она стояла твердо. Его рука, горячая и дрожащая, легла ей на плечи, и он невольно прижался к ней, ища опору. Они медленно двинулись через темный зал. Каждый шаг давался ему с трудом: Элли чувствовала, как напрягаются его мышцы, как прерывисто он ловит воздух. Они миновали бесконечные стеллажи и подошли к узкой винтовой лестнице, ведущей на чердак. — Еще немного, — шептала она, когда они начали подъем. Римус молчал, сосредоточившись только на том, чтобы переставлять ноги. Его близость была ошеломляющей: запах его лихорадки, смешанный с ароматом старого твида, и то, как он иногда судорожно сжимал её плечо, когда боль в суставах становилась невыносимой. На середине лестницы он остановился, тяжело привалившись к стене. — Простите… — прохрипел он, задыхаясь. — Простите, что вам… приходится это делать. — Перестаньте извиняться, — мягко ответила Элли, придерживая его за талию. — Мы почти пришли. Смотрите, там уже виден свет из-под двери. Когда они, наконец, преодолели последнюю ступень и вошли в его крошечную комнату, Элли была поражена тем, насколько здесь было пусто и аскетично. Кровать, стол, заваленный книгами, и тот самый чемодан в углу, на который он бросил короткий, тревожный взгляд. Она помогла ему опуститься на кровать. Римус практически рухнул на подушки, закрыв глаза. Свет луны, пробивающийся сквозь маленькое чердачное окно, окрашивал его лицо в призрачно-белый цвет. — Теперь, — сказала Элли, расправляя одеяло, — я достану из корзинки чай и мазь. А вы пообещаете мне, что не попытаетесь сбежать в окно, пока я наливаю воду. Римус приоткрыл один глаз, и в его взгляде, несмотря на изнеможение, промелькнуло нечто похожее на нежность. — У меня… — он облизнул пересохшие губы. — Просто нет на это сил, Элли. Вы победили. Элли хлопотала по комнате, стараясь не шуметь. В скудном свете единственной масляной лампы комната Римуса казалась идеальным местом для отшельника: голые стены, запах старой бумаги и одиночества. Она сняла с него ботинки, укрыла тяжелым шерстяным одеялом и, стараясь не тревожить его глубокий, прерывистый сон, смазала его израненные запястья прохладной мазью. Когда его дыхание наконец выровнялось, став мерным, она постояла над ним еще минуту. В лунном свете, падавшем из окна, его лицо казалось благородным и трагичным. Элли тихо вышла, аккуратно прикрыв дверь, и спустилась в спящую библиотеку, унося с собой щемящее чувство в груди.