Полнолуние

Последующие дни пролетели как в тумане, но не в том сером и холодном, что окутывал Сент-Айвс, а в золотистом и радостном. Сегодня Элли работала в лавке с такой энергией, что Гиллоу только диву давался, наблюдая, как она расставляет склянки с ловкостью. В её голове созрел план: смелый, решительный и абсолютно правильный. Как только стрелка часов коснулась времени закрытия, Элли, не тратя ни секунды на лишние разговоры со стариком, выбежала на улицу. На этот раз она не собиралась «разминуться». Она ждала его у тяжелых дубовых дверей библиотеки. Когда Римус вышел, как всегда немного сутулясь, с портфелем, полным бумаг, и усталым, он замер на верхней ступеньке, увидев её. — Элли? Я как раз собирался... Она не дала ему закончить. Она подошла к нему вплотную, глядя прямо в его изумленные глаза, и выпалила всё на одном дыхании, пока храбрость не изменила ей: — Римус, хватит этих походов туда-сюда. У меня в доме достаточно места, а на моем диване вам всё равно неудобно. Переезжайте ко мне. Жить вместе. Сейчас же. Римус чуть не выронил портфель. Он открыл рот, закрыл его, и на его лице отразилась целая гамма чувств: от шока до робкого, почти невозможного восторга, который он тут же попытался подавить своим обычным здравомыслием. — Элли... вы... вы понимаете, что вы предлагаете? — его голос дрогнул. — Это Сент-Айвс. Сплетни будут ходить такие, что мистер Гиллоу оглохнет. И я... я ведь непростой человек, у меня есть свои... сложности. — Мне плевать на сплетни и на ваши «сложности», — отрезала она, сокращая последние дюймы между ними и беря его за воротник пиджака. — Я хочу просыпаться и знать, что вы здесь. Я хочу, чтобы вы пили чай на моей кухне, а не в одиночестве в своей съемной комнате. Ну же, Римус Люпин, вы были таким смелым на утесе. Неужели вы побоитесь перевезти пару коробок с книгами? Римус смотрел на неё, и его многолетняя привычка быть одному окончательно треснула. Он медленно поставил портфель на ступеньку и притянул её к себе, уткнувшись лбом в её лоб. — Вы — самое решительное и самое прекрасное безумие в моей жизни, — прошептал он, и на его губах расцвела настоящая, счастливая улыбка. — Хорошо. Я согласен. Но не говорите потом, что я не предупреждал о количестве моих книг. Римус даже не успел возразить. Элли, сияя от решимости, буквально потащила его за собой к его съемному жилью. Она действовала с такой скоростью и энтузиазмом, что он едва поспевал за её шагом. Когда они оказались в его маленькой, аскетичной комнате, заваленной книгами и исписанными пергаментами, Римус растерянно обвел помещение взглядом. — Элли, это займет часы... Я даже не знаю, с чего начать... — С того, что вы просто отойдете в сторону, мистер Библиотекарь, — заговорщицки подмигнула она. Элли знала, что Римус всегда старался быть осторожным с магией при ней, но сейчас было не до церемоний. Она достала свою палочку, ту самую, которую обычно скрывала. Легким, уверенным движением она взмахнула ею, и в комнате начался настоящий танец вещей. Книги, словно стая птиц, покорно взмыли в воздух и начали аккуратно укладываться в стопки, перевязываясь невидимыми бечевками. Одежда сама собой сложилась в ровные квадраты, а старый чернильный прибор Римуса бережно обернулся бумагой. Римус замер, прислонившись к косяку двери. Он смотрел не на летающие книги, а на саму Элли: на то, как азартно блестели её глаза и как уверенно она управляла магией. — Вы... вы просто невероятная, — выдохнул он, когда последний чемодан с щелчком закрылся сам собой. — Я думал, мы проведем здесь всю ночь. — Мы проведем эту ночь в тепле и уюте, — Элли опустила палочку и победно посмотрела на него. — И у нас останется время на ужин. Теперь берите этот чемодан, а я подхвачу коробку с вашими драгоценными архивами. Идемте домой, Римус. Они вышли на улицу, когда сумерки уже окончательно поглотили Сент-Айвс. Несколько легких заклинаний левитации помогли донести тяжелые вещи до домика на обрыве, не привлекая лишнего внимания (хотя мистер Бакли наверняка бы поклялся, что видел, как мимо его окна пролетел ящик с энциклопедиями). Когда последняя вещь была внесена в прихожую, Римус закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Он посмотрел на свои книги, которые теперь стояли рядом с её сушеными травами, на свой пиджак на её вешалке. Они решили оставить горы коробок и стопки книг на завтра. Сейчас, в колеблющемся свете догорающих в камине поленьев, эти вещи казались просто декорациями к чему-то гораздо более важному. В доме воцарилась та особенная тишина, которая бывает только тогда, когда два человека наконец-то обретают покой. Элли погасила лишние свечи, и они вместе поднялись в спальню. Теперь это не был «диван для гостя» или «комната хозяйки». Это было их общее пространство. Когда они легли под теплое одеяло, Римус долго не мог расслабиться, он всё еще не до конца верил в реальность происходящего. Его рука осторожно нашла её руку под одеялом, переплетая пальцы. — Элли... — его голос в темноте звучал глубже и тише. Она повернулась к нему, чувствуя его близость, его запах, в котором теперь мешались старые книги и её лаванда. — Я так долго строил стены вокруг себя, — продолжал он, и Элли чувствовала, как каждое слово дается ему с трудом, но с огромным облегчением. — Я убеждал себя, что одиночество, это мой единственный безопасный путь. Что я не вправе просить кого-то разделить со мной мою жизнь... Но ты... ты просто пришла и разрушила все эти стены. Он придвинулся ближе, и в тусклом свете луны, пробивающемся сквозь занавески, Элли увидела, как блестят его глаза. — Я люблю тебя, — произнес он. Эти слова, которые он, казалось, запрещал себе даже думать годами, прозвучали удивительно твердо. — Я люблю тебя так сильно, что это пугает меня больше, чем любое полнолуние. Спасибо, что не дала мне уйти. Элли ничего не ответила словами. Она просто притянуло его к себе, целуя в уголок губ и заставляя его голову опуститься на подушку рядом с её. Она обняла его, даря то самое чувство защищенности, которого ему так не хватало. Они заснули быстро, сплетенные в объятиях, укрытые тишиной своего нового общего дома. Это был первый раз за долгие годы, когда Римусу не снились кошмары о лесах и волках. Ему снился свет, льющийся из окон коттеджа, и голос, зовущий его домой.

***

Следующее утро в лавке Гиллоу проходило особенно радостно. Элли порхала между полками, и даже тяжелые ступки казались ей сегодня легкими. Ближе к обеду колокольчик над дверью звякнул, и в лавку вошел мистер Бакли собственной персоной. Он долго и придирчиво выбирал легкий табак, который помогал бросить курить, то и дело поглядывая на Элли поверх своих кустистых бровей. — Слышишь, деточка, — наконец не выдержал он, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Марта сказывала, у тебя в доме нынче ремонт? Говорит, ящики вчера по воздуху летали прямо к твоей двери. И библиотекарь наш, мистер Люпин, нынче с утра выглядел так, будто в лотерею выиграл. Уж не помог ли он тебе с перестановкой? Элли, не моргнув и глазом, наклеила этикетку на баночку. — Ну, в тумане Сент-Айвса и не такое привидится, мистер Бакли. Гиллоу, стоявший за конторкой, спрятал улыбку в свои пышные усы, но промолчал, давая Элли самой наслаждаться моментом. Наконец, рабочий день подошел к концу. Элли сняла фартук, поправила свой любимый розовый платок и вышла на крыльцо. Римус уже ждал её. Он стоял у фонаря, и хотя на нем был всё тот же старый пиджак, в его осанке появилось что-то новое: спокойная уверенность человека, которому есть куда возвращаться. Увидев его, Элли не стала скромно опускать глаза или ждать, пока он подойдет. Она быстро спустилась по ступеням и, на глазах у изумленного мистера Бакли и любопытного Гиллоу, приподнялась на цыпочках. Она нежно чмокнула Римуса в губы: открыто, звонко и совершенно естественно. Римус на мгновение замер, его щеки залил густой румянец, но он не отстранился. Напротив, он мягко приобнял её за талию, и его лицо озарила та самая улыбка, которую он раньше дарил только книгам. Теперь эта улыбка принадлежала только ей. — Пойдем домой, Римус? — весело спросила она, беря его под руку. — Пойдем домой, Элли, — отозвался он. Они зашагали вверх по улице, оставляя позади шепотки и звон колокольчика, чувствуя себя абсолютно счастливыми в своем маленьком, теперь уже общем мире.

***

Дни безмятежности пролетели как одно мгновение. В доме Элли теперь повсюду были следы присутствия Римуса: на полках рядом с аптекарскими весами теснились старые тома в кожаных переплетах, а на спинке кресла вечно висел его шарф. Но чем тоньше становился серп луны на небе, тем заметнее менялся сам Римус. За три дня до полнолуния привычный уют начал трещать по швам. Римус стал тихим, его движения: резкими, а кожа приобрела бледность. Он всё чаще замирал у окна, глядя на темнеющий горизонт с такой тоской, будто ждал приговора. Вечером, когда Элли расставляла на столе тарелки к ужину, она заметила, как сильно дрожат его руки, когда он пытался открыть банку с медом. — Римус, сядь, — мягко сказала она, забирая банку. — Ты измотан. — Элли, нам нужно поговорить, — он не сел. Вместо этого он отошел к камину, держась на расстоянии, словно боялся заразить её своей тревогой. — Скоро полнолуние. Я... я не могу оставаться здесь. Это слишком опасно. Он поднял на неё глаза, и в них плескалась неприкрытая боль. — Я должен уйти в лес, подальше от города. В заброшенную хижину за холмами. Я не прощу себе, если... если зверь внутри меня хотя бы поцарапает эти стены. Или тебя. Он начал нервно собирать небольшую сумку, в которую клал старое одеяло и смену одежды. Его голос сорвался: — Ты не понимаешь, Элли. Это не просто «недомогание». Это монстр. И он проснется через сорок восемь часов. Тебе лучше запереть все двери и не выходить, пока солнце не взойдет после той ночи. Элли видела, как он снова воздвигает те самые стены, которые они с таким трудом разрушили. Он снова называл себя чудовищем, снова пытался сбежать в свое одиночество, чтобы защитить её. Элли решительно подошла к нему и отобрала сумку, которую он так судорожно пытался собрать. Она бросила её на кресло и твердо положила руки ему на плечи, заставляя его посмотреть ей в глаза. — Никаких лесов и заброшенных хижин, Римус Люпин. Ты никуда не уйдешь. — Элли, ты не понимаешь, — его голос сорвался на хрип. — Это не просто риск, это безумие! Когда луна взойдет, я перестану быть собой. Я не узнаю тебя. Я могу… — Ты не сможешь, — перебила она его, не отпуская. — Потому что ты будешь под моей защитой. У меня есть подвал, крепкий и безопасный. А еще у меня есть знания, которые копились поколениями. Я уже готовлю состав. Он не отменит превращение, но он усмирит зверя. Ты не будешь метаться в агонии, Римус. Ты просто... уснешь очень глубоким, тяжелым сном внутри своей второй формы. Римус хотел возразить, но Элли уже развернулась к своей «лабораторной» полке. В этот вечер её движения были четкими и почти ритуальными. Она достала аконит (вочье лыко), который хранила в запечатанном сосуде, добавила корень валерианы, сок дремоцвета и еще несколько секретных ингредиентов, которые её семья называла «умиротворением духа». Над котелком поднялся густой, серебристый пар с терпким ароматом лесного мха и меда.

***

Когда наступила ночь полнолуния, Элли обустроила подвал так уютно, как только это было возможно: теплые шкуры, мягкое сено и отсутствие любых острых предметов. Римус, бледный и дрожащий от нарастающей боли в суставах, выпил зелье до последней капли, морщась от его горечи. — Останься за дверью, — умолял он, чувствуя, как внутри начинает ворочаться чужая, тяжелая сила. — Пожалуйста, Элли, запри её на все засовы. — Я буду рядом, Римус. С этой стороны двери. Я буду читать тебе вслух, чтобы ты слышал мой голос. Зверь будет знать, что я здесь, и он не захочет причинить мне вред. Она села прямо на пол в прихожей, прислонившись спиной к тяжелой дубовой двери подвала. В руках у неё был том стихов, который он так любил. Весь город погрузился в тишину, и только луна, огромная и холодная, царила в небе. Сначала за дверью послышался приглушенный стон, звук рвущейся ткани и тяжелое, рваное дыхание. Элли зажмурилась, её сердце колотилось, но она начала читать. Громко, четко, вкладывая в каждое слово свою любовь. — «Не уходи смиренно в сумрак вечной тьмы...» В ответ раздался низкий, утробный рык, от которого по спине пробежал холод. Но рык не был яростным. В нем слышалась мука, которая постепенно сменялась тяжелым, мерным сопением. Зелье работало. Вместо того чтобы выть и бросаться на стены, огромный волк внутри просто свернулся калачиком на шкурах, убаюканный знакомым голосом. Элли читала всю ночь. Её голос охрип, веки слипались, но она не замолчала ни на минуту.

***

Когда первые лучи рассвета просочились сквозь узкое окошко подвала, Элли, наконец, проснулась. Спина затекла от долгого сидения на полу, книга выпала из рук, а голос превратился в хриплый шепот. Она тут же встрепенулась и открыла тяжелую дверь. Римус лежал на шкурах, скорчившись и дрожа. Он уже вернул себе человеческий облик, но выглядел так, будто прошел через мясорубку: бледный, изможденный, покрытый испариной и новыми мелкими ссадинами. Увидев её на пороге, он не потянулся навстречу, а, напротив, попытался отползти в самый дальний угол, прикрываясь обрывками одеяла. — Уходи, Элли… — прохрипел он, и в его голосе было столько боли, что сердце у неё сжалось. — Зачем ты осталась? Зачем ты слушала это… это чудовище? Он закрыл лицо руками, и его плечи задрожали. — Я видел всё его глазами, Элли. Я слышал твой голос сквозь пелену безумия. Это было невыносимо. Я не могу так с тобой поступать. Я порчу тебе жизнь, превращаю твой уютный дом в клетку для зверя. Это был последний раз. Я соберу вещи… я должен уйти из Сент-Айвса сегодня же. Так будет лучше. Для тебя. Он говорил быстро, захлебываясь своим отчаянием, уже строя в голове план своего очередного побега в одиночество. Но Элли не дала ему подняться. Она шагнула на солому, опустилась на колени рядом с ним и силой заставила его убрать руки от лица. — Посмотри на меня, Римус Люпин, — твердо сказала она. Он поднял на неё глаза, полные слез и стыда. — Ты думаешь, что ты чудовище? А я видела этой ночью не монстра, а испуганное существо, которое затихло, услышав голос любимого человека. Ты не испортил мою жизнь. Ты наполнил её смыслом. Она прижалась своим лбом к его холодному лбу, игнорируя запах пыли и зверя, который еще витал в воздухе. — Я люблю тебя. Не библиотекаря, не идеального мужчину из книжки, а тебя, всего целиком. Со шрамами, с твоей добротой и с твоим... волком. И если ты думаешь, что какая-то луна раз в месяц станет помехой для нашей жизни, то ты совсем плохо знаешь Элли Харт. Мы будем вместе. В этом подвале или на том утесе, мне всё равно. Главное, что мы будем вместе. Римус замер, впитывая её слова. Напряжение в его теле медленно начало спадать. Он уткнулся лицом в её ладонь, и горячая слеза обожгла ей кожу. — Ты правда не боишься? — шепотом спросил он. — Я боюсь только одного, Римус, — ответила она, поглаживая его по спутавшимся волосам. — Потерять тебя из-за твоей же глупой гордости и желания «спасти» меня. Больше никогда не смей говорить об уходе.

***

День тянулся медленно и тягуче. После бурной ночи и эмоционального потрясения на дом опустилась сонная, но уютная тишина. Элли уложила Римуса в их общую постель, подоткнув одеяло, и он провалился в глубокий, спасительный сон без сновидений. Сама она, хоть и валилась с ног от усталости, не могла уснуть: сидела рядом, перебирая его пальцы и слушая его сопение. Около полудня, когда солнце стояло в зените, а туман над Сент-Айвсом окончательно рассеялся, в калитку деликатно, но настойчиво постучали. Элли вздохнула, поправила растрепанные волосы и спустилась вниз. На пороге стоял мистер Гиллоу. Он был непривычно официален: в своем лучшем сюртуке, с зажатым в руке котелком. Под мышкой он бережно держал бутылку темного стекла, запечатанную воском. — Доброго дня, Элли, — проскрипел он, заглядывая ей за плечо с нескрываемым беспокойством. — Я тут... зашел проведать нашего общего друга. Слышал, мистер Люпин совсем занемог. Элли попыталась преградить путь, но старик уже мягко, но решительно просочился в прихожую. — Я принес вот, — он водрузил бутылку на стол. — Особое укрепляющее вино. Рецепт моего деда. Говорят, поднимает на ноги даже тех, кто одной ногой в могиле... или в лесу. Он многозначительно посмотрел на Элли, и в его мудрых, выцветших глазах промелькнуло что-то такое, от чего она поняла: Гиллоу знает гораздо больше, чем говорит. В Сент-Айвсе трудно хранить тайны от старого аптекаря, который десятилетиями изучает повадки людей и трав. — Спасибо, мистер Гиллоу, — тихо ответила Элли. — Римусу сейчас действительно нужен отдых. — Пусть пьет по глотку трижды в день, — старик направился к выходу, но у самой двери обернулся. — Ты молодец, девочка. Мазь на змеином жире — это хорошо, но верность лечит куда глубже. Когда дверь за ним закрылась, Элли почувствовала, как по телу разливается тепло от понимания того, что они не одни. Она вернулась в спальню с бутылкой и стаканом. Римус уже проснулся и сидел на кровати, щурясь от света. — Это был Гиллоу? — слабо спросил он. — Да. Принес «лекарство», — улыбнулась Элли, присаживаясь на край постели. — Кажется, наш старый ворчун дает нам свое благословение.

***

Вечер окутал дом мягким синим одеялом, а в камине весело заплясали новые поленья. Римус, хоть и был всё еще слаб, выглядел гораздо лучше. Вино Гиллоу действительно имело странный привкус железа и лесных ягод, но после первого же глотка по жилам разлилось тепло. — Элли, приляг со мной, — тихо попросил он, похлопав по месту рядом с собой на кровати. — Ты не сомкнула глаз всю ночь, а твой голос... тебе нужно молчать. Теперь моя очередь. Элли с радостью послушалась. Она забралась под одеяло, чувствуя, как её тело становится тяжелым от накопившейся усталости. Римус обнял её одной рукой, а другой потянулся к тумбочке, где лежала книга, которую она читала ему ночью. — Ты читала мне «Дилана Томаса» и «Уитмена», — прошептал он ей в макушку. — Я слышал каждое слово. Но теперь я хочу почитать тебе кое-что другое. Он открыл небольшой том старинных кельтских легенд, который привез из своих архивов. Его голос, обычно суховатый и спокойный, сейчас звучал невероятно нежно. Он читал о древних морях, о людях-тюленях и о любви, которая сильнее любых проклятий. Элли слушала, закрыв глаза. Под ритм его речи её тревоги окончательно растворились. Она чувствовала, как его грудная клетка вздымается при каждом вдохе, как его пальцы иногда ласково перебирают её волосы. Это был момент абсолютной близости. — «...и когда ночь станет самой темной, они найдут путь друг к другу по запаху соли и вереска», — читал Римус, и его голос начал понемногу затихать, когда он почувствовал, что дыхание Элли стало ровным и спокойным. Он отложил книгу, осторожно поцеловал её в висок и прижался щекой к её голове. В эту ночь им обоим не нужны были заклинания или зелья. Достаточно было того, что они были здесь, в этом маленьком доме на обрыве, и что впереди у них был целый месяц спокойного рассвета.