«Дом остался тем же»

Дом остался тем же, и это радовало. Окделл не успел распродать Вороново добро, почти не тронул вещей, а до чего дотянулся, то можно легко поправить. Мерный треск огня казался оглушающей тишиной после долго и шумного суда. Красота... Оказывается, он соскучился по таким вечерам — в которых только камин, гитара и вино. И ничего больше не нужно, и нет даже щемящего чувства, будто чего-то недостает. Или кого-то... Пусть этот "кто-то" катится к самому Леворукому... Обиды не было, нет. Была, скорее, злоба, ведь из мальчишки могло получиться что-то хорошее. Да вот только не получилось. Мальчишка обозлился, нашел себе нового наставника, забыл обо всех уроках, обо всех словах и помощи. Никого он больше не возьмёт. Зря он тогда Савиньяка послушался, катился бы этот Окделл в свой Надор... Алва прикрыл глаза, заглушил струны. К Леворукому, к кошкам, к кошкам всё. Нет, в первую очередь к кошкам отправится нарушитель чужого покоя, кем бы он ни был. В дверях мелькнула тень. Застыла, взгляд серых глаз мазнул по стенам и лежащему на шкурах человеку. Придд. И чего ему не спится в такой час? Бессонница мучает? Мысли? Страхи? Его-то? Хотя, слабости есть даже у Приддов, об этом Рокэ знал слишком хорошо. Его, почему-то, гнать не хотелось. Валентин, видимо, это понял и бесшумно шагнул в залу. Молчаливый вопрос, на который Алва только кивает. Заходи, раз пришёл, не стой на пороге, бери бокал и садись к огню. Если осмелился наведаться, значит на то были причины. А может, просто проходил мимо — по отрешённому лицу мало что можно было прочесть. Валентин садится — не на шкуры, не рядом, просто на пол — и в глазах отражается огонь. Ворон пожал плечами и снова заиграл — тихую мелодию, очень похожую на колыбельную. Текста на музыку не было, да и зачем? Она самодостаточна, красива, приятна слуху. Слова ее только испортят. Как и испортят идиллию, что воцарилась в зале. Так и сидели. И многое было видно — осевшие горечью на языке мысли, что так и не стали словами, боль, страх, непонимание того, что делать дальше. Быстрый взгляд — юноша глядит на чужие руки, точнее на не сошедшие ещё следы от оков. Глядит на собственные запястья. На них уже ничего не было, но на лице Валентина всё же появляется что-то отличное от безразличия. Какая-то горечь. Ворон вздохнул. Сколько юноша там провел? Что чувствовал? Чему подвергался? Да какая разница... Багерлее — не то место, о котором хочется вспоминать. Рокэ поднимается на ноги, наполняет ещё один бокал и протягивает его Придду. Тот не спорит, принимает и делает глоток. Благодарно кивает. Но молчит. И правильно делает. Им — узникам — не обязательно говорить, чтобы друг друга понять.