Часть 27

Смерть отца стала для Авроры странным, почти нереальным событием. Она ждала, что почувствует облегчение — ведь человек, который сделал её жизнь невыносимой, наконец ушёл. Но вместо облегчения пришла пустота. Такая глубокая и холодная, что она не знала, как с ней справиться. Она лежала в своей комнате, глядя в высокий потолок с лепниной, и пыталась понять, что она чувствует. Но внутри было пусто. Только странная тяжесть в груди, которая не давала дышать полной грудью, словно кто-то положил на неё тяжёлый камень, и она не могла его сдвинуть. Первые дни после новости Аврора почти не выходила из своей комнаты. Она лежала на кровати, укрывшись лёгким одеялом, и смотрела, как солнечные лучи медленно ползут по стене, меняя угол и цвет в зависимости от времени дня. Иногда она закрывала глаза и пыталась представить, что ничего не случилось. Что отец жив, что он просто где-то там, в своём мире, пьёт и кричит на Викторию. Но реальность была другой. Он умер. И это знание не приносило ей покоя. Она смотрела на свои руки, которые лежали поверх одеяла, и думала о том, что эти руки когда-то держали его. Когда она была маленькой, он держал её за руку, когда она училась ходить. Когда она падала, он поднимал её и отряхивал коленки. А потом… потом он перестал её поднимать. Он перестал её замечать. Он перестал быть её отцом. И теперь его не стало. И она не знала, что чувствовать. Солнечные лучи медленно ползли по стене, перебираясь с одного угла на другой, как живые существа, которые исследовали пространство её комнаты. Аврора следила за ними глазами, не в силах пошевелиться. Время текло медленно, вязко, как патока. Каждая минута казалась часом. Но она не могла заставить себя встать. Не могла заставить себя выйти из этой комнаты, где тишина была такой густой, что давила на уши. Лидия не оставляла внучку ни на секунду. Она отменила все встречи, все деловые переговоры, все светские мероприятия, которые были запланированы на эту неделю. Она не хотела оставлять Аврору одну, даже на короткое время. Она сидела рядом с ней, молчаливо и терпеливо, иногда гладила её по голове, иногда просто держала за руку. Её ладонь была тёплой и сухой, и это прикосновение было единственным, что напоминало Авроре о реальности. Она приносила ей чай, который остывал в чашке, и еду, к которой Аврора не прикасалась. Она не задавала вопросов, не пыталась утешить банальными фразами. Она просто была рядом — тёплая, надёжная, как стена, о которую можно опереться. Иногда Лидия читала вслух — старые книги, которые Аврора любила в детстве. Её голос был тихим и ровным, и он заполнял тишину, не нарушая её. Уильям приезжал в особняк почти каждый день. Он появлялся без предупреждения, тихо проходил в гостиную, садился в кресло у окна и просто ждал. Его присутствие было спокойным и ненавязчивым, как тень. Он никогда не нарушал тишину, никогда не пытался заговорить первым. Иногда он приносил книги — старые, потрёпанные тома, которые, как он знал, Аврора любила. Он клал их на столик рядом с ней и уходил, оставляя её наедине с ними. Он никогда не навязывался, никогда не пытался залезть в её душу. Он просто был там, в своей манере — спокойной, уверенной, ненавязчивой. Его присутствие действовало на Аврору успокаивающе, как тёплый плед в холодный вечер. Она знала, что он рядом, и это давало ей чувство безопасности. Она видела, как он смотрит на неё — с той же смесью боли и нежности, что и раньше. Но она не могла думать об этом. Она просто принимала его заботу, как принимают дождь или солнечный свет. Адам, который в последнее время стал почти членом семьи, буквально жил в особняке. Он приезжал с утра и уезжал поздно ночью, принося с собой краски, мольберты, альбомы. Он был неутомимым и настойчивым в своём желании вернуть Авроре улыбку. Он пытался рассмешить её своими дурацкими шутками, рисовал смешные карикатуры на домовиков, рассказывал нелепые истории о своих клиентах. Иногда это срабатывало, и Аврора улыбалась — слабо, едва заметно, но улыбалась. Адам замечал эти моменты и каждый раз торжествовал, как ребёнок, выигравший приз. Он не давал ей уйти в себя, не позволял замкнуться в своей боли. Он был как солнечный зайчик — яркий, подвижный, неудержимый. И Аврора была благодарна ему за это. Теодор, как только узнал новость, немедленно связался с Лидией. Она, видя, как тяжело Авроре, дала ему разрешение приехать. Он появился в особняке на следующий день, взволнованный и бледный, с тёмными кругами под глазами, как будто сам не спал несколько ночей. Он не говорил много — просто сидел рядом с Авророй, держал её за руку, иногда обнимал, когда она начинала дрожать. Его присутствие было для неё якорем в этом шторме. Он не пытался её развеселить, не пытался отвлечь. Он просто был рядом, и этого было достаточно. Иногда они сидели молча, глядя в окно на сад, и в этой тишине было больше понимания, чем в любых словах. Его пальцы переплетались с её пальцами, и это простое прикосновение напоминало ей о том, что она не одна. Так прошла неделя. А потом тяжесть начала отступать. Медленно, как туман, который рассеивается под лучами утреннего солнца. Сначала Аврора заметила, что может дышать глубже. Что внутри неё больше нет этого холодного кома, который душил её последние дни. Потом она почувствовала, что ей хочется встать с кровати. Что ей хочется увидеть солнце. Она подошла к окну, распахнула тяжёлые шторы, и солнечный свет хлынул в комнату, заливая её золотом. За окном сияло солнце, птицы пели, и мир казался таким же красивым, как и раньше. Она начала помогать бабушке с эскизами летней коллекции. Они сидели в кабинете, заваленном образцами тканей и выкройками, обсуждали цвета и фасоны. На столе лежали куски шёлка, шифона, хлопка — всех оттенков радуги, от нежно-розового до глубокого изумрудного. Аврора перебирала их пальцами, чувствуя текстуру, и рисовала силуэты, придумывала детали, спорила о том, какой пояс лучше подойдёт к платью. Это отвлекало её, заполняло пустоту внутри, давало чувство, что она снова может быть полезной. Лидия была терпеливой и нежной, всегда хвалила её идеи, даже если они были несовершенны. Иногда они спорили до хрипоты — о длине юбок, о вырезе, о цвете пуговиц. И эти споры были такими живыми, такими настоящими, что Аврора чувствовала, как постепенно возвращается к жизни. Адам продолжал рисовать с ней. Они устраивались в саду, под старой яблоней, ветви которой клонились к земле под тяжестью зелёных яблок, и часами напролёт рисовали друг друга, спорили о техниках, смеялись над неудачными штрихами. Адам был неутомимым и заражал её своей энергией. Он рассказывал ей о своих клиентах — о женщине, которая заказала портрет своей кошки, о мужчине, который хотел, чтобы его нарисовали в образе средневекового рыцаря. Иногда они просто сидели молча, глядя на облака, и в этом молчании не было ничего тяжёлого. Только покой и лёгкость. Аврора смотрела на его руки, испачканные краской, на его сосредоточенное лицо, когда он работал, и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Уильям приезжал реже, но всё так же молчаливо и ненавязчиво поддерживал её. Они играли в шахматы — он всегда выигрывал, но так, что Аврора не чувствовала себя побеждённой. Он объяснял ей ходы, показывал интересные комбинации, иногда позволял ей выиграть, чтобы она улыбнулась. Они разговаривали о книгах, о погоде, о пустяках. Уильям рассказывал ей забавные истории из своей юридической практики, смеялся над своими клиентами, которые приходили с самыми нелепыми проблемами. Эти разговоры были простыми и лёгкими, без глубины и драмы. И Аврора была благодарна ему за эту лёгкость. Она знала, что он старается. Что он пытается быть просто другом. И она ценила это. Но больше всего времени она проводила с Теодором. Он остался в особняке после того, как приехал, и Лидия не возражала. Его присутствие стало для Авроры чем-то вроде привычки — тёплой и уютной, как чашка горячего чая в холодный вечер. Они гуляли по саду, сидели на качелях, читали друг другу вслух. Теодор больше не был просто парнем, с которым она встречалась. Он стал частью её жизни, частью её мира. Он знал, когда ей нужно молчание, а когда — слова. Он знал, как обнять её, чтобы она почувствовала себя в безопасности. Он знал, как смотреть на неё, чтобы она поняла — она не одна. Их отношения изменились за последние месяцы. В начале, когда они только начали встречаться, всё было новым и немного неловким. Они всегда спрашивали разрешения, прежде чем поцеловаться. Боялись лишний раз прикоснуться друг к другу, словно боялись спугнуть хрупкое чувство, которое только зарождалось. Каждое прикосновение было осторожным, каждый поцелуй — робким. Они учились друг другу, изучали, привыкали. Их первые поцелуи были лёгкими, почти невесомыми, как прикосновение бабочки. Они боялись сделать что-то не так, боялись переступить невидимую черту. Теперь всё было иначе. Они полностью привыкли друг к другу, к своим запахам, к своим прикосновениям, к своим привычкам. Теодор мог обнять её, не спрашивая разрешения, и она принимала это как должное. Могла прижаться к нему, когда ей было грустно, и он не удивлялся. Между ними больше не было барьеров, только доверие и тепло. Их поцелуи стали глубже, объятия — крепче. Они могли сидеть в полной тишине, и это молчание не было неловким. Оно было тёплым и наполненным смыслом. Недавно они впервые спали вместе. Ничего лишнего — просто ночевали в одной кровати. Это случилось спонтанно: Аврора не могла уснуть, и Теодор остался с ней, просто держа её за руку. А потом она задремала, и он не ушёл. Он лёг рядом, обнял её, и она почувствовала, как его дыхание становится ровным и спокойным. Она проснулась среди ночи от кошмара, и Теодор, не просыпаясь, обнял её и притянул к себе. Она чувствовала его дыхание на своей шее, его руки, обнимающие её, и впервые за долгое время заснула спокойно. С тех пор это стало привычкой. Они засыпали в обнимку, чувствуя тепло друг друга, и просыпались утром, всё так же обнявшись. Аврора любила просыпаться и видеть его лицо — спокойное, беззащитное, такое настоящее. Она могла смотреть на него часами, перебирая его волосы, чувствуя, как его дыхание касается её кожи. Это было простое счастье. Но оно было настоящим.

***

Однажды вечером, когда они сидели в саду, наблюдая за закатом, Теодор вдруг повернулся к Авроре. Его лицо было задумчивым, и в глазах читалась лёгкая тревога. Он мял в руках травинку, которую сорвал с земли, и его пальцы были напряжены. — Рори, можно спросить тебя кое о чём? — спросил он, и его голос был тихим. — Конечно, — ответила Аврора, поворачиваясь к нему. Она видела, что он волнуется, и это насторожило её. — Почему Уильям всё ещё продолжает как-то липнуть к тебе? — спросил он, и в его голосе не было злости — только недоумение. — Зная, что ты в отношениях. Зная, что ты со мной. Аврора нахмурилась. Она не ожидала этого вопроса. Ей казалось, что Уильям уже давно отпустил её, что они стали просто друзьями. Она видела, как он старается, как он держит дистанцию, как он улыбается, когда ей хорошо. Но слова Теодора заставили её задуматься. Внутри неё шевельнулось сомнение, и она поняла, что, возможно, она просто не хотела замечать того, что было очевидно. — Он не липнет, — сказала она, но голос её прозвучал неуверенно. — Он просто… заботится обо мне. Как о друге. — Ты так думаешь? — Теодор посмотрел на неё, и в его глазах была такая искренность, что Аврора отвела взгляд. — Ты правда думаешь, что он смотрит на тебя как на друга? Она хотела ответить, что да, что он уже давно перестал питать к ней романтические чувства. Но слова застряли в горле. Потому что она знала — Теодор не был слепым. Он видел то, что она пыталась не замечать. Он видел, как Уильям смотрит на неё, когда она не видит. Как он находит любой повод, чтобы быть рядом. Как его голос становится мягче, когда он говорит с ней. И Аврора поняла, что, возможно, он прав. Что Уильям действительно не отпустил её. Что он просто научился прятать свои чувства лучше. И эта мысль была тяжёлой, как камень на сердце. — Мне кажется, — сказала она наконец, — что ты преувеличиваешь. У нас с Уиллом давно всё в прошлом. Теодор вздохнул и взял её за руку. Его пальцы сжали её ладонь, и Аврора почувствовала, как его тепло разливается по её коже. — Если ты так считаешь, — сказал он тихо. — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. И чтобы никто не пытался встать между нами. Аврора ничего не ответила. Она смотрела на закат, на багряные и золотистые полосы, которые расчерчивали небо, и думала о том, что, возможно, Теодор был прав. Что Уильям действительно вёл себя странно в последнее время. Она чувствовала его взгляд, когда он думал, что она не видит. Она замечала, как он задерживается у двери, когда прощается. Как его голос становится мягче, когда он говорит с ней. Она не знала, что с этим делать, но она решила разобраться.

***

На следующий день Аврора нашла Адама в его мастерской. Он стоял у мольберта и что-то рисовал, сосредоточенно нахмурив брови. Его руки были испачканы краской, а на лице застыло выражение глубокой сосредоточенности. При её появлении он поднял голову и улыбнулся. — Привет, — сказал он, откладывая кисть. — Ты что-то хотела? — Адам, — начала Аврора, садясь на стул у окна. — Можно тебя кое о чём спросить? — Конечно, — он повернулся к ней, и его глаза стали серьёзными. — Что случилось? Аврора помолчала, собираясь с мыслями. Она крутила в пальцах край своей футболки, чувствуя, как внутри поднимается волна сомнений. Она не знала, как начать этот разговор. Но она должна была знать правду. — Уилл, — сказала она наконец. — Он отпустил меня? По-настоящему? Адам посмотрел на неё долгим взглядом. Он смотрел на свои руки, испачканные краской, потом снова на неё. В его глазах была такая теплота и грусть, что у Авроры сжалось сердце. Он вздохнул, провёл рукой по лицу, словно собираясь с силами, и начал говорить. — Слушай, — сказал он, и голос его был серьёзным. — Мой брат — очень скрытный человек. Он никогда не показывает свои настоящие чувства. Он научился прятать боль за улыбкой, за работой, за заботой о других. Но… Он сделал паузу, подбирая слова. Аврора видела, как он старается, как он хочет сказать правду, но боится сделать ей больно. — Но даже дураку понятно, что он не может тебя отпустить, — сказал Адам тихо. — Он старается. Очень старается. Он делает вид, что всё в порядке. Он улыбается, шутит, пытается быть просто другом. Но я вижу. Я знаю его лучше, чем кто-либо. И я вижу, как он смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит. Как он держится за эти редкие встречи. Как он ищет любой повод, чтобы быть рядом с тобой. Он не может тебя отпустить, Аврора. И он будет делать вид, что это не так, до последнего. Он такой — он будет страдать в одиночестве, лишь бы не сделать тебе больно. Аврора молчала. Слова Адама падали в тишину, как капли дождя, и каждая из них оставляла на её душе тяжёлый след. Она знала, что Адам не врёт. Она знала, что он не стал бы говорить ей об этом, если бы не был уверен. Внутри неё поднималась волна боли — не за себя, за него. За человека, который любил её и не мог отпустить. За человека, который страдал молча, лишь бы не нарушить её счастье. — Я не знаю, что мне делать, — прошептала она. — Я не хочу причинять ему боль. — Ты уже причинила ему боль, — сказал Адам мягко, без осуждения. — Но это не твоя вина. Он выбрал любить тебя. Он знал, что это будет больно. Он сделал свой выбор. Теперь ты должна сделать свой — жить своей жизнью. Не оглядываясь на его чувства. Это единственное, что ты можешь сделать для него. Ты не можешь спасти его от его собственных чувств. Ты можешь только быть честной с собой и с ним. Аврора кивнула, не говоря ни слова. Она встала и подошла к окну. За ним сияло солнце, и сад был залит золотистым светом. Всё было таким же красивым, как и раньше. Но внутри неё что-то изменилось. Тяжесть, которая отступила после смерти отца, вернулась — но другая. Боль за человека, который любил её и не мог отпустить. Она смотрела на цветы, которые качались на ветру, и думала о том, как трудно иногда делать правильный выбор. Аврора вышла в сад. Воздух был тёплым и влажным, пахло розами и мокрой землёй. Она медленно пошла по дорожке, чувствуя, как камешки хрустят под ногами. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в золотистые и багряные тона. Вдалеке, у фонтана, пели птицы, и их голоса сливались с тихим шелестом листьев. Она остановилась у старой яблони, где висели качели — те самые, на которых она так любила сидеть в детстве. Их деревянное сиденье было слегка потёртым от времени, а верёвки — мягкими от долгого использования. Она села на них, обхватив руками верёвки. Качели медленно раскачивались, и ветер мягко касался её лица. Она закрыла глаза, позволяя себе просто быть в этом моменте. Летний тёплый ветерок дул в лицо, играя с её волосами, щекоча кожу, как нежные пальцы. Он приносил запах цветов и нагретой солнцем травы, и Аврора вдыхала этот аромат полной грудью. Она подняла лицо к небу, чувствуя, как солнечные лучи касаются её щёк, как тепло разливается по телу. Качели медленно раскачивались, и она ощущала себя невесомой, парящей над землёй. Внутри неё постепенно успокаивалась буря, которая поднялась в ней после разговора с Адамом. Она не знала, что будет дальше. Она не знала, как справится с этим знанием. Но сейчас она была здесь. И этого было достаточно. Качели скрипели в такт её дыханию. Где-то вдалеке пели птицы, и их голоса сливались с тихим шелестом листвы. Аврора смотрела на небо, на облака, которые медленно плыли по нему, и чувствовала, как её мысли постепенно успокаиваются, становятся такими же лёгкими, как эти облака. Она думала о том, что жизнь — это сложная штука. Что она приносит и радость, и боль, и что иногда нужно просто отпустить ситуацию, позволить ей быть. Она не знала, сколько времени прошло. Минуты, часы — они сливались в одно целое. Всё, что имело значение, было здесь — этот тёплый ветер, эти качели, это ощущение свободы. Она чувствовала, как ветер касается её щёк, как солнце согревает её кожу, как мир вокруг неё живёт своей жизнью. И это успокаивало её. Она открыла глаза и посмотрела на сад. Солнце уже почти село, окрашивая всё вокруг в тёплые золотистые тона. Где-то вдалеке, у входа в дом, стояла чья-то фигура. Теодор. Он смотрел на неё, но не подходил. Он просто стоял и ждал, давая ей пространство, давая ей время. Его лицо было спокойным, и в глазах читалась та же нежность, что и всегда. Аврора улыбнулась. Она поднялась с качелей, отряхнула платье и медленно пошла к нему. Он ждал её, как всегда ждал — терпеливо и преданно. Она взяла его за руку, и вместе они пошли в дом, оставляя позади умирающий день. Солнце садилось за горизонт, и в саду медленно зажигались волшебные огни. Где-то вдалеке запел соловей, и его голос был чистым и звонким. Аврора чувствовала, как рука Теодора сжимает её ладонь, как его тепло разливается по её телу. Она знала, что впереди ещё много трудностей. Но сейчас она была здесь, в этом моменте, с человеком, который любил её. И этого было достаточно.