Эпизод 5. Зайчик кушать принеси Алиса часть 1

В комнате Антона было холодно настолько, что дыхание оседало на воздухе крошечными облачками. Он сидел на краю кровати, не решаясь ни встать, ни лечь обратно. В голове гудело гулко и противно, как после удара, и от этого гула тошнило.— не от боли, а от того, что память снова и снова прокручивала ледяной дворец, визг металла, флейту Хозяина леса, искажённые маски и то, как всё пространство вокруг выворачивало его ужасом пережитого. И никто не слышал. И никто не мог бы помочь. Он всё ещё чувствовал на пальцах этот холод — будто до сих пор сжимал те ледяные комки снега, по которым стекала не вода, а что-то тёмное и вязкое. Оля… *** (промотка до момента как родители уехали) Солнце ещё толком не встало, но уже висело над лесом бледным, бескровным пятном, будто кто-то приложил к небу кусок промороженного стекла. После того как родители уехали, дом будто вымер. Тишина стояла такая плотная, что Антон слышал, как в груди колотится сердце — громко, неровно, как будто он только что бежал, а не сидел на кухне. Оля уснула, свернувшись клубочком, но даже её тихое дыхание не успокаивало. В этом доме без взрослых стены становились тоньше, и сквозь них просачивался холод леса. Кухня пахла остывшим чаем и чем-то горьким, будто подгорело электричество. Антон сидел, а потом просто сполз со стула и лёг лицом на холодную столешницу, прижимаясь к ней так сильно, словно хотел в неё вжаться, исчезнуть, стать частью этой гладкой, равнодушной поверхности. Он не всхлипывал громко — не было сил даже на это. Только плечи вздрагивали, и слёзы капали на дерево, расплываясь тёмными пятнами. В голове не было мыслей, только эхо: визг металла, маски, которые смеялись, и тишина леса, в которой никто не слышал его крика при виде окровавленной Оли. «Что мне делать?» — шептал он в столешницу, и собственный голос казался чужим, тонким, как у маленького мальчика, потерявшегося в чужом дворе. — «Я ничего не понимаю. Я всё порчу. Я всех подвожу». Оля спала в комнате, и от этого было ещё страшнее. Потому что если он сломается — кто защитит её? В какой-то момент он перестал плакать. Просто лежал, слушая, как в тишине тикают часы, и думал, что, наверное, это и есть конец — когда плакать уже не хочется, а только хочется, чтобы всё это прекратилось. Антон сжал в пальцах блистер с таблетками. На белой упаковке мелким шрифтом были перечислены побочные эффекты: «возможны галлюцинации, спутанность сознания, потеря ориентации во времени». Он помнил, как в прошлый раз эти таблетки просто выключали его, стирали кусок вечера, как ластиком. И каждый раз после этого становилось только хуже. Он уже потянулся к стакану с водой, когда в окно что-то тихо царапнуло. Раз. Второй. Третий. Антон вздрогнул. Его сердце, и без того колотившееся где-то у горла, подпрыгнуло и замерло. Он знал этот звук. Не ветка. Не птица. Это было слишком ритмично, слишком… нарочно. Медленно, будто любое резкое движение могло разрушить хрупкую тишину дома, он подошёл к окну и чуть отодвинул занавеску. Под фонарём, в круге жёлтого света, стояла Лиса. Рядом с ней, виляя хвостом, крутилась Жулька, её нос был чёрным и блестящим, как полированный камень. Лиса подняла голову, посмотрела прямо на него и чуть наклонила её, будто спрашивая: «Ну? Ты откроешь или будешь там сидеть и глотать эту дрянь что бы сойти с ума окончательно?» Антон не знал, что делать. С одной стороны — эта меховая маска, эти звериные повадки, которые столько раз вели его в западню. С другой — сейчас она была здесь, а не где-то там, в тенях, заманивая в ловушки. И это пугало даже больше. Антон прижался лбом к холодному стеклу. Ему хотелось закричать: «Уходи! Ты опять всё испортишь!» — но вместо этого он просто выдохнул, и на стекле остался круглый след от дыхания. Он распахнул окно. Холодный воздух ворвался внутрь, обжёг лицо, заставил глаза слезиться. Чего тебе надо? — голос сорвался на хрип, будто если говорить тихо, то весь этот ужас останется только между ними, не просочится в дом, не разбудит Олю. — Опять будешь говорить, что всё ради моего же блага? Что я просто не вижу всей картины? Лиса хмыкнула. В этом звуке не было ни обиды, ни злости — только усталая ирония, будто она тысячу раз слышала этот упрёк и уже перестала на него реагировать. Сейчас я тебе помогаю. Но имей в виду: потом я уже не буду такой доброй. Так что делай всё нормально, и будет нормально. Помогаешь? — Ты меня с Олей чуть не угробила! В этом твоём ледяном дворце… там в гараже... всё это была твоя западня... А ты стояла и смотрела, как будто… Как будто ждала, что я сломаюсь. Как будто тебе было интересно, сколько я ещё протяну. Лиса на секунду опустила взгляд, будто хотела что-то сказать, но не знала как. Я не хотела, чтобы ты туда шёл, — тихо произнесла Лиса, и теперь в её голосе не было ни бравады, ни игры. — Я пыталась тебя остановить, Но ты же не слушал. Ты… ты был как в тумане. Ты всегда сначала делаешь, а потом думаешь. А когда думаешь — уже поздно. Прости, Зайчик. Я правда хотела тебя уберечь. Антон сжал пальцы, впиваясь ногтями в собственные ладони. Ему хотелось сорваться, накричать, вытрясти из неё правду, как из сломанной игрушки. Но сил на крик не было. Осталась только горькая, колючая обида. — Не смей. Не смей сейчас говорить «прости». Ты никогда ничего толком не объясняешь. Ты говоришь загадками, носишь эту маску, таскаешь меня по лесу, а потом стоишь и смотришь, как всё рушится. В том проклятом ледяном замке я до сих пор слышу этот звук. Этот скрежет. Будто мир перемалывает сам себя. И ты… ты просто стояла там. Смотрела. Как будто это был спектакль, а я — последний дурак в первом ряду. Лиса чуть наклонила голову, потом фыркнула — но в этом фырканье уже не было прежней насмешки. Скорее попытка спрятать неловкость. — Эй, Зайчик, не надо так, — сказала она, и голос её прозвучал мягче, чем он привык слышать. — Нет, надо, — перебил он. — Потому что ты врёшь. Ты всегда врёшь. Ты знала, что там будет Хозяин. Ты знала, что будет кровь. И ты всё равно привела меня. Ты — часть этой чертовщины. Ты с ним. С Хозяином леса. Ты его… его лиса. Его игрушка. Его сука. Слова вырвались сами, грязные, злые, и Антон сам вздрогнул от того, как они прозвучали. Но останавливаться уже не хотелось. Лиса молчала. Долго. Потом медленно подняла глаза. В них не было оправданий. Только тяжесть, которую она явно носила с собой давно. — Да, я стояла, — спокойно сказала она. — Потому что не могла ничего сделать. Потому что там… там правила не мои. Там Хозяин решает, кто кричит, а кто молчит. Я пыталась тебе сказать, что все носят маски. Но ты не хотел видеть. Ты хотел верить в то, что Ромка — твой Вольтрон, что Полина — просто девочка со скрипкой, что Тихонов — добрый дядя, который всё исправит. А правда в том, что под каждой маской сидит кто-то другой. И иногда этот кто-то хочет тебя сломать. Она сделала паузу. Тебя чуть не угробили те, кого ты называешь друзьями, — спокойно сказала Лиса. — Они носят маски получше моей. А я хотя бы не притворяюсь, что всё будет хорошо. Жулька тихонько тявкнула, будто подтверждая её слова. Антон почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от страха — от горького, колючего понимания, что она, возможно, права. Что он действительно хотел видеть только то, что удобно. — Тогда зачем ты сейчас здесь? — прошептал он, уже тише, без прежней злости. — Если всё так плохо, если ты ничего не можешь сделать… зачем? Лиса опустила взгляд, и в этом движении было что-то удивительно человеческое — не звериное, а просто усталое. Она потёрла перчаткой лоб, будто пыталась стереть с себя эту маску, хоть на секунду. Потому что ещё есть время, — сказала она. — Пока не стемнело. Днём они ещё не такие… бесноватые. Днём маски сидят не так плотно. У тебя ещё есть время, чтобы по,пытаться всё исправить, пока этот посёлок окончательно не заснул. Антон посмотрел на блистер с таблетками, который всё ещё лежал у него на тумбочке. Белые, безобидные на вид, они обещали просто «успокоить нервы». Но он уже знал, что они делают на самом деле — стирают время, стирают выбор, стирают его самого. Эти штуки, — Лиса кивнула на таблетки, — сбивают тебя с волшебной лесной дороги. Пока ты со мной, тебя никто не тронет. Не пей их. Антон сжал пальцы в кулаки. Ему хотелось просто схватить эти таблетки, проглотить их, запить водой и провалиться в ту серую пустоту, где не нужно ни о чём думать. Где не нужно выбирать, кому верить. Но он не мог. Потому что в этой пустоте он уже бывал. И оттуда не возвращался прежним. Зайчик... Реши, кем ты будешь — тем, кто сдаётся страху, или тем, кто пытается с ним драться. Антон медленно положил таблетки на тумбочку. Ладно, — выдохнул он, опуская руку и глядя на Лису. — Не буду пить. Но если опять будет какая-то чертовщина… если ты снова будешь говорить загадками… — Будет, — перебила Лиса, снова становясь той самой дерзкой, чуть насмешливой девчонкой, которую он знал. — Обязательно будет. Но сейчас у нас есть время. И есть выбор. Так что давай, шевелись. Родители уехали, сестра спит, а день не резиновый. — А если я тебе не верю? — тихо спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Если я думаю, что ты опять меня куда-то заведёшь, и всё станет только хуже? Лиса не отвела взгляда. — Тогда верь не мне, — сказала она. — Верь себе. Верь тому, что ты чувствуешь, когда стоишь перед выбором. Даже если это страшно. Даже если кажется, что ты один против всего мира. Потому что, когда ты пьёшь эти таблетки, ты перестаёшь чувствовать. А без этого… без этого ты уже не Антон. Ты просто кукла, которой дёргают за ниточки. Антон посмотрел на неё долго, будто пытался разглядеть сквозь мех и маску что-то настоящее. Что-то, чему можно поверить, хотя бы на один шаг. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Я тебя выслушаю. Но только не здесь. Оля спит. Если она тебя увидит… я не знаю, что будет. Он тихо открыл входную дверь, стараясь не скрипнуть петлями, и вышел на крыльцо. Мороз тут же вцепился в кожу, пробрался под свитер, заставил вздрогнуть. Лиса стояла чуть в стороне, не приближаясь, будто давая ему пространство. Жулька подбежала, ткнулась носом в ладонь, и от этого простого, тёплого движения в груди у Антона что-то чуть-чуть отпустило. — Тут, — сказал он, обводя взглядом заснеженное крыльцо, тёмный двор и лес, который начинался сразу за забором. — Тут мы можем говорить. Но честно. Без загадок. Лиса кивнула. Не как Лиса — как человек, который понимает, что сейчас нельзя шутить и играть в тайны. Антон обхватил себя руками, пытаясь удержать тепло, и посмотрел на неё. — Расскажи, — сказал он. — Расскажи, что происходит. И не говори, что я не готов. Я уже видел достаточно, чтобы быть готовым ко всему. Она шагнула чуть ближе, но всё равно остановилась на расстоянии вытянутой руки, будто боялась спугнуть его одним лишним движением. — Честно, — сказала она. — Потому что времени мало, а врать тебе сейчас — это последнее, что мне хочется делать. Я устала от этих игр, Зайчик. Правда. Хочу просто помочь, если ещё не слишком поздно. Лиса подняла глаза. В них не было оправданий, только упрямая решимость — и ещё что-то, чего он раньше не замечал: страх. Не за себя. За него. Я хочу… я хочу всё это как-то починить, Зайчик. Хоть чуть-чуть. Я устала что ты ждёшь, что всё само рассосётся? Не рассосётся, Антон. Ничего уже не рассосётся. Антон сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения, смешанного с отчаянием. — А что мне делать? — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Сидеть и ждать, пока ещё кто-то исчезнет? Оля едва спит по ночам, Катя пропала, в посёлке творится какая-то чертовщина, дети пропадают, а ты приходишь и говоришь, что ничего не рассосётся! Спасибо, я и сам это вижу! Алиса замерла, её лицо на секунду дрогнуло, будто она хотела что-то сказать, но сдержалась. Потом она вздохнула, и этот вздох был таким усталым, что Антон на мгновение почувствовал укол вины. — Да, ты видишь, — тихо сказала она. — Но ты не хочешь видеть того, что прямо перед носом. Ты всё время смотришь куда-то в сторону, будто ответ прячется в лесу, в гараже, в других… А он здесь. В тебе. Антон резко шагнул вперёд, нависая над ней, хотя она и не отступила. — Что ты несёшь? — процедил он. — В чём моя вина? Я пытаюсь спасти всех! Я пытаюсь понять, что происходит! Алиса подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни злорадства, ни торжества — только холодная, безжалостная честность. — А ты сам, Антоша, не святой, если что, — тихо, но чётко произнесла она. — Ты тоже делал вещи, о которых потом жалел. Ты тоже принимал решения, которые вели не туда. И не надо строить из себя того, кто всегда всё делает правильно. Антон замер, чувствуя, как слова бьют по самому больному. Он хотел закричать, оттолкнуть её, сказать, что она ничего не понимает, но слова застряли в горле. — О чём ты? — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что Алиса на секунду опустила глаза. — Что я такого сделал? — Не притворяйся, что не знаешь, — сказала она, и её голос стал мягче, но от этого не менее острым. — Ты помнишь тот день, когда ты… когда ты был не совсем собой? Когда ты надел эту дурацкую маску зайчика и пошёл по лесу, и… Она замолчала, будто боялась произнести имя. Но Антон и так всё понял. Перед глазами вспыхнул обрывок воспоминания — холодный ветер, шуршание сухих листьев, маска, которая прилипала к лицу, и Катя, которая шла за ним, потому что верила, что он знает, куда ведёт. А потом — пустота. Чёрная дыра в памяти, которая поглощала всё, что было после. — Я… я не помню, — хрипло сказал он, отступая назад, будто хотел убежать от этих слов, от этого воспоминания. — Я не помню, куда я её вёл. Я не помню… Алиса кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но она не стала его жалеть. — Вот в этом-то и вопрос, — тихо сказала она. — Ты не помнишь. Но это не значит, что этого не было. И не значит, что последствия исчезли. Твоя вина не в том, что ты хотел зла. Твоя вина в том, что ты позволил чему-то другому управлять тобой. И пока ты не признаешь, что и ты часть этой чертовщины, ты не сможешь её остановить. Антон рыдая закрыл лицо руками, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я ничего не понимаю, — прошептал он. — Всё катится в бездну. Дети пропадают, Катя пропала, я не помню, что делал… Я уже ничего не понимаю. Алиса подошла ближе и осторожно положила руку ему на плечо. Её пальцы были холодными, но в этом холоде было что-то настоящее, что-то, что держало его на земле. — И никто не понимает, — тихо сказала она. — Это и есть самое страшное. Но мы должны пытаться. Даже если кажется, что мы идём по кругу. Даже если каждый шаг ведёт нас туда, где мы уже были. Потому что если мы остановимся… тогда точно всё будет кончено. Антон обхватил себя руками, пытаясь удержать тепло, и посмотрел на неё. В её глазах было столько усталости и упрямства, что злость на мгновение отступила. Ведь, она сейчас стояла тут, пыталась подобрать слова — и делала это ради него. Антон смотрел на неё. В висках стучало. Почему ты… — начал он и запнулся. — Почему ты вообще это делаешь? Зачем тебе помогать мне? Ты же… ты же с ним. С Хозяином. Ты его. Лиса долго молчала. Потом сказала почти шёпотом: — Потому что я тоже думала, что смогу всё исправить, если буду достаточно злой и умной. А потом оказалось, что злость — это просто ещё одна маска. И когда её снимают… под ней почти ничего не остаётся. Она подняла глаза. В них не было иронии. Только старая, глубокая усталость. — Я не могу вернуть то, что потеряла. Но, может быть… может быть, я ещё могу не дать тебе потерять то, что осталось. Олю. Себя. Хотя бы это. — Я устала от этих игр, Зайчик. Правда. Хочу просто помочь, если ещё не слишком поздно. Антон смотрел на неё долго. Потом выдохнул так, будто воздух жёг лёгкие изнутри. — Тогда скажи мне про него. Про Хозяина леса. Кто он. Что он. Почему… почему все эти звери в масках. Почему они делают то, что делают. Почему ты среди них. Лиса молчала. Снег тихо скрипел под лапами Жульки. — Хозяин… — она произнесла это слово так, будто оно оставляло во рту металлический привкус. — Он не «кто». Он скорее «что». Старое. Голодное. Он не живёт в лесу. Он и есть лес, когда лес решает, что люди ему надоели. Он надевает на них маски, чтобы они забыли, кем были. Чтобы им было проще… выполнять. Антон шагнул ближе. Ноги ныли, будто по ним били палками. — Выполнять что? — То, что он хочет. Страх. Кровь. Забвение. Иногда — просто чтобы было весело смотреть, как всё ломается. Маски — это не костюмы, Зайчик. Это клетки. Чем дольше носишь — тем меньше остаётся от тебя. Сначала ты думаешь, что управляешь. Потом понимаешь, что уже нет. Она потёрла перчаткой щёку, будто пыталась стереть невидимую грязь. — сова... Волк...медведь… они все уже давно в клетках. Просто кто-то ещё дергается, а кто-то уже удобно устроился. А я… я тоже. Только моя клетка старше. И теснее. Антон почувствовал, как внутри поднимается новая волна злости — горячая, несмотря на мороз. — Значит, ты одна из них. Одна из этих… тварей в масках. И ты знала. Ты всегда знала, что он сделает с нами. С Олей. С Катей. И всё равно водила меня за собой, как на привязи. Лиса не отвела глаз. — Да. Знала. Не всё. Но достаточно, чтобы понимать, чем кончится. Я пыталась свернуть тебя с дороги. А ты — как слепой щенок. И я… я не могла остановить. Потому что у Хозяина свои правила. Если я нарушу их слишком грубо — он заберёт не только тебя. Он заберёт всех, кого я ещё пытаюсь удержать. Голос её сорвался на последнем слове. Она быстро отвернулась, будто это можно было спрятать. Антон сжал кулаки. Ногти снова впились в кожу, и боль хоть немного заземляла. — Тогда зачем ты вообще приходишь? Зачем спасаешь, если всё равно потом отдашь? Лиса обернулась. В жёлтом свете фонаря её глаза блестели слишком ярко — не от холода. — Потому что я всё ещё помню, каково это — быть без маски. Помню имя. Помню, как больно, когда забирают тех, кого любишь. Хозяин кормит страхом. А я… я просто пытаюсь иногда выплёвывать его обратно. Хотя бы по кусочку. Хотя бы одного человека. Она замолчала. Потом тихо, почти беззвучно добавила: — Ты думаешь, я его лиса. Его сука. Может, и так. Но даже сука иногда кусает хозяина. Особенно если ей больше нечего терять. Антон смотрел на неё. Холод жег лицо, мышцы ломило, в висках стучало. Но в груди на мгновение стало чуть тише — не легче, а именно тише. Будто часть ярости нашла, во что упереться. — Если ты врёшь… — начал он хрипло. — Если вру — прокляни меня, — перебила она. — Я уже говорила. Заслужила. Но сейчас… сейчас я говорю правду. Насколько могу. Жулька тихонько скулила, ткнувшись носом в снег. Антон медленно выдохнул. Облачко дыхания растаяло между ними. — Тогда расскажи ещё. Про других. Про тех, кто в масках. Кто из них ещё может… выбраться. А кто уже нет. Лиса горько усмехнулась. — Выбраться можно... Вопрос — захочет ли тот, кто внутри. И сколько от него останется, когда маска наконец треснет… Антон молчал. Холод уже добрался до самых костей, мышцы ломило так, будто их долго крутили и отпускали. В висках стучало тяжело, гулко, и от каждого удара сердца чуть мутило. Он смотрел на Лису и вдруг понял, что больше не хочет кричать. Злость не ушла — она просто стала тише, глубже, как вода под тонким льдом. — А ты… — голос сел, и он сглотнул, чувствуя, как саднит горло. — Ты захочешь? Когда придёт время. Снять свою. Лиса чуть склонила голову. Снег тихо падал ей на мех и тут же таял. — Не знаю, — честно сказала она. — Иногда мне кажется, что под этой шкурой уже почти ничего нет. Только злость и привычка выживать. А иногда… иногда я ещё помню, как меня звали по имени. Настоящему. До того, как лес решил, что я ему нужна. Она замолчала. Жулька прижалась к её ноге и тихонько скулила. — Если я когда-нибудь сниму маску по-настоящему, — продолжила Лиса уже совсем тихо, — то, скорее всего, от меня мало что останется. Хозяин не любит, когда его игрушки пытаются стать снова людьми. Он их ломает. Медленно. Или сразу. Антон шагнул ближе. Ноги подкосились, и он едва устоял. — Тогда зачем ты рискуешь сейчас? Из-за меня? Лиса подняла глаза. В желтоватом свете фонаря они казались почти человеческими — усталыми, злыми и очень старыми. — Потому что ты всё ещё пытаешься. Даже когда тебе страшно. Даже когда тебя тошнит от собственного бессилия. А я… я уже давно только скалюсь. И мне надоело. Надоело смотреть, как он забирает ещё одних. Особенно таких, как ты. Особенно таких, у кого есть кого защищать. Она отвела взгляд в сторону леса. — Оля ещё может выбраться. Ты ещё можешь. Катя… не знаю. Но пока день не кончился — шанс есть. Маленький. Грязный. Но есть. Антон сжал руки сильнее. Пальцы уже почти не чувствовались от холода, но боль в ладонях от ногтей хоть немного держала его на земле. — Если я пойду против него… что будет с тобой? Лиса усмехнулась — коротко, почти беззвучно. — То же, что и всегда. Он напомнит, кому я принадлежу. А я… постараюсь укусить побольнее, прежде чем он закроет клетку туже. Как обычно. Она посмотрела на него прямо. — Не думай обо мне слишком много, Зайчик. Я не героиня. И не жертва. Я просто слишком долго бегала в этой шкуре, чтобы теперь спокойно смотреть, как он забирает ещё одного. Ты мне… нужен. Живым. Злым. Упрямым. Таким, какой ты есть, когда не глотаешь эти свои таблетки. Антон молчал. В груди что-то сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Не только от холода. — Я не обещаю, что смогу, — хрипло сказал он. — Я даже не знаю, с чего начать. — Начни с того, что не сдашься сегодня, — ответила Лиса. — А дальше… дальше разберёмся. Вместе. Или по отдельности. Как получится. Она помолчала, потом добавила уже совсем тихо, почти себе под нос: — Только не становись как я. Пожалуйста. Не позволяй ему надеть на тебя маску до конца. Я уже почти не помню, каково это — быть просто… кем-то. А тебе ещё можно. Антон кивнул. Медленно. Тяжело. — Ладно. Лиса ещё секунду смотрела на него — пристально, будто запоминала. Потом резко выпрямилась, стряхнула с меха снег и снова стала той самой Лисой: чуть насмешливой, чуть опасной, чуть слишком живой для обычного зверя. — Всё. Хватит душеспасительных разговоров. Я уже почти раскисла. А тебе надо согреться, пока совсем не окоченел. Иди в дом. Подумай. А когда будешь готов — найди меня. Или я найду тебя. Как обычно. Алиса спрыгнула с порога, махнула хвостом (или это был край её меховой накидки?) и пошла прочь, оставляя за собой цепочку следов на свежем снегу. Жулька весело побежала за ней виляя хвостом,будто всё это было самой обычной прогулкой. Антон стоял на крыльце и смотрел, как две тёмные фигуры растворяются в сером утреннем свете. Следы на снегу тянулись к лесу — чёткие, уверенные — и постепенно исчезали между деревьями. Холод кусал лицо. Мышцы ныли. В висках всё ещё стучало. Но внутри, под всей этой тяжестью, медленно, неохотно ворочалось что-то другое. Зайдя в дом, он медленно сполз по двери на пол, обхватил колени руками и сидел так, пока дрожь хоть немного не унялась. «Пока есть время», — подумал он. Не уверенно. Не громко. Просто как факт. Пока есть время — значит, ещё можно что-то сделать. Ещё можно попытаться вытащить Олю. Ещё можно попытаться вспомнить, что случилось с Катей. Ещё можно не дать Хозяину надеть на него маску до конца. Даже если для этого придётся идти против Лисы. Или вместе с ней... Антон поднял голову и посмотрел на окно, за которым уже совсем светлело. — Ладно, — тихо сказал он в пустую кухню. — Пока есть время. Значит, надо всё исправить.