Ля♯

— «Придёшь к нам? Я бы очень хотел, чтобы ты присутствовала :)» Какое-то время Шинобу буравила неморгающим взглядом экран. Они переписывались с Сабито всё утро: она поддерживала и желала удачи в грядущей репетиции — самой главной перед прослушиванием, которое будет уже сегодня. Она и сама заразилась этим предвкушающим волнением, то и дело прокручивая в голове разные варианты того, чем это закончится для группы. И она совершенно не ожидала, что он позовёт на это прослушивание её. Будто он совсем не понимал, как это будет неловко? Ведь он был в этой группе не один и мог предположить, чем может обернуться их встреча: ещё большим напряжением. А может, он об этом попросту не думал? Это Шинобу придавала слишком важное значение этому, а Сабито, — как он, в общем-то, и сказал, — совершенно безразлично, что у них там было с Томиокой. Подход явно лучше, чем у неё. Однако она не решилась бы на подобную дерзость. Ей и так было не по себе с последней встречи, где Томиока выглядел неважно. Она была бы слишком наивной, приписав его плохое самочувствие своему отказу. Нет, причина явно была не в ней, но всё же… всё же мозолить глаза и без того удручённому человеку она не хотела. Потому следующее сообщение писала уверенно: — «Нет, Сабито. Думаю, лучшим решением будет встретиться после вашей репетиции у кофейни напротив? Я буду ждать тебя там, и как только ты закончишь — мы сразу встретимся, идёт?» Сабито ответил воодушевляющим «Да», на том и договорились. Шинобу откинула телефон на подушки и устало упала спиной на мягкий матрас кровати. Прикрыв глаза, она попыталась подумать о чём угодно другом, не касающемся её бесконечных переживаний о Сабито, Томиоке, спутанности в чувствах и так далее. Она очень устала. Хотелось вернуться на год назад, где самым важным её переживанием была учёба и перспективы. Сейчас она задумывалась об этом реже, а зря — впереди маячили важные экзамены. Полежав пять минут в тишине, Шинобу поднялась и, желая поскорее поговорить с сестрой, вышла на кухню, где Канаэ уже готовила кофе. — Доброе утро! — Улыбнувшись, поприветствовала Шинобу, видя увлечённо смотрящую в свой телефон сестру. — Доброе утро, сестрёнка! — Канаэ коротко улыбнулась ей и вновь опустила взгляд в экран. Любопытное зрелище. С самого утра сестра была занята то ли работой, то ли перепиской с кем-то, судя по всему, очень важным, раз делала несколько дел одновременно. Канаэ была не из тех, кто работает без устали и занимается делами с раннего утра за завтраком. Шинобу с тревогой подумала, что в новой лаборатории могут быть куда более жёсткие условия, ведь это Токио. Она прошла к кухонной стойке, помогая сестре с готовкой завтрака: омлет рисковал превратиться в подгоревший блин, потому что сестра продолжала что-то усиленно печатать. — Ты можешь сесть за стол, я здесь всё закончу сама, — тронув её за плечо, сказала Кочо-младшая. Канаэ подняла на неё взгляд с улыбкой, заметив сестру прямо напротив себя. Если она и занималась сейчас рабочими вопросами, то не сильно из-за этого переживала. Вид у Канаэ был весьма позитивный. — Да… да, прости, я отвлеклась, — она отошла в сторону, присаживаясь за обеденный стол. Шинобу продолжила готовить им завтрак, стараясь не отвлекать вопросами Канаэ. Она так и не спросила её, как прошёл первый рабочий день в новой лаборатории. Да, сестра была здесь временно — лишь на лето, после чего вновь отправится в родную гавань и стены. Но здесь могли быть совсем другие требования, к которым Канаэ могла быть не готова. Кочо одёрнула себя за это невысказанное предположение: как бы ни была сложна работа Канаэ, она всегда со всем справлялась без потерь. И здесь тоже — совершенно нечего было в ней сомневаться. Должно быть, общее волнение сказывалось на Шинобу, отчего её мысли перекидывались и на старшую сестру. — Как тебе на новом рабочем месте? — Всё же решилась спросить Шинобу. Канаэ отреагировала не сразу. Продолжая что-то сосредоточенно печатать в телефоне, она подняла голову лишь спустя минуту. Несколько раз моргнув и молча уставившись на Шинобу, Канаэ, видимо, наконец вспомнила, о чём её спрашивали, и нервно рассмеялась. — Всё очень неплохо. Не сказать, что слишком отличается от работы в Такаяме, — Канаэ отложила телефон в сторону, — те же таблицы и отчёты. Места другие и масштаб побольше, а так, — она зевнула, протирая глаза, — всё то же самое. Шинобу кивнула. Только теперь заметив явные тени под глазами Канаэ и её сонный взгляд. Она обернулась назад, прихватив с собой две заполненные до краёв кружки с кофе. — Ты плохо спала? — Кочо поставила перед сестрой кофе и внимательнее пригляделась к её внешнему виду. Точно не спала. Чуть взлохмаченные волосы и частые зевки. Так она выглядела, когда готовилась всю ночь к экзаменам или ждала результатов отборочных. Живя бок о бок так долго, учишься понимать повадки другого и хорошо считывать настроение. Но настроение у Канаэ было весёлым. Даже несмотря на очевидный недосып. — На новом месте всегда непривычно, — ответила она, отпивая свой кофе. Её телефон, отложенный в сторону на край стола, красноречиво звякнул, оповещая хозяйку о новом принятом сообщении. В голову закрались странные подозрения. Шинобу приподняла бровь, внимательнее приглядываясь к улыбке своей сестры. Та, вопреки собственной попытке держать себя в руках, метнула взгляд в сторону телефона. — Канаэ! Шинобу не сдержалась и громко произнесла имя сестры, словно надеясь одним лишь этим вернуть ту в адекватное состояние. Кочо-старшая даже не стала отпираться: лишь пожала плечами и виновато склонила голову, что выглядело весьма комично. Будто её поймали не за перепиской с малознакомым парнем, имя которого Шинобу могла угадать с первой попытки, а за тем, что она получила неуд на выпускном экзамене. Позади щёлкнул тостер, немного разрядив атмосферу надвигающейся нотации для «провинившейся школьницы». — Поверить не могу. Ты что, в самом деле хочешь с ним закрутить? Шинобу даже не стала произносить имя солиста. Обе прекрасно знали, что разговор идёт о Санеми Шинадзугаве — совершенно непонятно по какой причине понравившемся её сестре парне. Как она и сказала Сабито: она ничего не имела против Шинадзугавы. Она его почти не знала — какие вообще могла делать выводы? Но всё же находились причины для беспокойства. Во-первых, выглядел он устрашающе. Совсем не в духе тех парней, которые обычно нравились Канаэ. Во-вторых… Во-вторых, он был солистом той самой группы, с которой Шинобу, по собственному мнению, и без того связалась слишком тесно. Новые связи и переживания не добавляли ни спокойствия, ни ясности. А что, если Санеми причинит Канаэ боль? Тогда всё станет ещё сложнее. Шинобу и без этого пребывала в постоянном напряжении из-за всего происходящего. — Почему тебя это так удивляет? — Канаэ беззлобно рассмеялась, очевидно пытаясь снять напряжение. Шинобу покачала головой. — Он же… не в твоём вкусе, — увидев удивлённый взгляд сестры, Шинобу попыталась подобрать другие слова: — в смысле, он же такой громкий и несдержанный. А ещё выглядит так, будто у него новая девушка каждую неделю. Последние слова Шинобу произнесла с горечью, отдавая себе отчёт в том, что приписала Шинадзугаве совершенно чужие черты. Санеми не выглядел самовлюблённым и самоуверенным козлом. Просто… вызывал некое беспокойство из-за безумного взгляда и взлохмаченной шевелюры. — Не беспокойся, милая, — Канаэ с нежной улыбкой посмотрела ей в глаза, — за меня не стоит так переживать. Я ведь уже давно взрослая и немного всё же разбираюсь в людях. Не беспокойся обо мне. Слова успокаивали, а интонация вкупе с нежным голосом сестры дарила хоть какую-то уверенность в услышанном. Пускай так. Она всё равно не вправе что-либо запрещать или быть преградой. В конце концов, это правда не её дело — личная жизнь родной сестры. Канаэ взглянула на часы и резко вскочила со своего места. — Мне пора бежать, я жутко опаздываю, — она в спешке допила кофе и, не дождавшись завтрака, выбежала из кухни. Спустя пять минут, когда Шинобу уже доедала свой завтрак, Канаэ вернулась, чтобы попрощаться. Уже полностью собранная и готовая к новому дню. — Безумно жаль, что мы пока так и не успели поболтать о насущном, — она вновь взглянула на экран телефона, пытаясь скрыть лёгкую улыбку. — Я совсем потеряла счёт времени. Увидимся вечером, принесу вино! Канаэ подмигнула и исчезла так же стремительно, как до этого протараторила все эти слова. Кочо было даже забавно наблюдать за подобными изменениями. Они обязательно обсудят всё это сегодня вечером. До этого ей предстояло провести время в университете, пытаясь запомнить все важные материалы перед грядущими экзаменами. А ещё вновь пытаться не думать и не влезать в личное пространство Томиоки, который, хоть и весьма противоречиво, но доходчиво попросил держаться от него подальше. Она была с этим согласна. Им нужно было соблюдать дистанцию, и положительная сторона была в том, что Томиока теперь тоже это понимал. Теперь ей не придётся отвоёвывать своё спокойствие и желание не вплетаться в сомнительные несерьёзные отношения, которые ей не нужны. Однако спустя время Шинобу поняла, что контролировать свои порывы и не придётся — Томиока вовсе не пришёл в университет. Волнение за его благополучие противной змеёй обвивало шею. Объяснение она нашла быстро — он готовился к генеральной репетиции. Значит, скорее всего, всё хорошо. Следом появились и другие мысли. Сегодня она встретится с Сабито, и он расскажет, как всё прошло. Шинобу было любопытно узнать новости, но его просьба лично прийти на репетицию всё ещё казалась ей странной. Будто Сабито совершенно не замечал ни сложившегося между ними контекста, ни всех сопутствующих сложностей. Время незаметно приблизилось к вечеру, и ей уже нужно было двигаться в сторону той самой кофейни возле здания, где и проходила эта репетиция. — «Сестрёнка, я сегодня сильно задержусь. Прости, вечер с вином перенесём на завтра?» Сообщение от Канаэ пришлось читать на ходу, потому что она уже опаздывала. Грустно подметив, что и сегодня не удастся провести время с сестрой, Шинобу напечатала ответ и убрала телефон подальше. На место встречи пришла раньше, чем планировала. Наверняка они там вовсю ещё играли, и Шинобу, справедливо подумав не стоять без дела, решила взять кофе. Уже подходя ближе к дверям пока ещё незнакомой кофейни, она опешила. Потому что навстречу ей шёл Томиока. Он, как и в прошлую встречу, не сразу её заметил. Кочо с тревогой оглядела его с ног до головы, подмечая, что лучше выглядеть он не стал. Всё те же тени под глазами, тот же истощённый вид. На лице, помимо отрешённости, она успела заметить что-то похожее на… ярость. Нет, ей не показалось. Томиока действительно был взбешён, что отражалось и на его порывистой быстрой походке. Подойдя ближе, он всё-таки заметил её и ухмыльнулся, мгновенно возвращая Шинобу в то прошлое, где эта ухмылка была его неизменным инструментом в общении с ней. — Кочо. Парня своего решила встретить? — Он остановился в нескольких шагах от неё. Шинобу незаметно сжала кулак. Ей было уже не по себе от этого разговора. — Репетиция уже… закончилась? — Хрипло спросила она. Он смерил её раздражённым взглядом с ног до головы. На этот раз, разговаривая с ним, Шинобу не могла отделаться от ощущения собственной лживости. Предательства. Будто сейчас, пойманной с поличным за ожиданием его лучшего друга, она предала самого Томиоку. Эти мысли уже мучили её и раньше. Каждый раз она отмахивалась, рационализировала, приводила внутри себя аргументы, но всё бестолку. Это так злило, так ранило. Шинобу никого не предавала, она чётко дала понять, чего хочет. Так какого, какого чёрта… — Не терпится увидеть его? — Он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию, — потерпи чуть-чуть. Это я ушёл раньше. Они там и без меня прекрасно справятся. Шинобу непонимающе смотрела на него. Слова застревали в горле. — Ты… ушёл? Почему? — Отыграл своё. Шинобу сжала лямку своей сумки, пытаясь не показывать явную обеспокоенность. Казалось, его это только сильнее разозлит. — Томиока… — Знаешь, я уверен в своих силах. Ни к чему мне там излишне глаза мозолить своим недосыпом и говняным настроением. Да и с другом сейчас так себе. — Он ухмыльнулся, — ну, ты, наверное, в курсе, милая Кочо. Он сделал ещё один шаг назад, плавно увеличивая расстояние между ними ещё сильнее. Видимо, хотел как можно скорее закончить диалог. Шинобу с горькой усмешкой подумала, что раньше это было свойственно скорее ей. Он же с охотой сокращал дистанцию между ними всё ближе и ближе. Но то было раньше. — Томиока, — Шинобу сделала короткое неуверенное движение в его сторону, — прости… — Давай без этого. Не хватало ещё во всей этой идиотской ситуации себя винить. Ты точно не виновата, Кочо. Он был прав. Её вины в том, что у них сейчас всё так запутанно, не так уж и много. Шинобу вновь словила уже знакомую мимолётную мысль. Ту, которую избегала оформлять во что-то понятное, точное и определённое. Ответь Томиока тогда по-другому… Скажи он ей, что не против отношений. Что готов отказаться от своей ветрености ради неё, что бы она решила? Ответ был очевидным, но Шинобу так боялась сама себе его проговаривать. Она была бы рада быть с ним. Она бы этого хотела. Она в него влюблена. Думая об этом, она смотрела в лицо Томиоки, который совершенно не подозревал о её мыслях. И хорошо. Всё уже давно потеряно для них обоих. — Вспоминал недавно наш первый курс, — он неловко запустил ладонь в волосы, став на мгновение похожим на себя прежнего, — и почему ты тогда меня оттолкнула? Всё же по-другому начиналось. Нужно было уходить, иначе она рисковала раскрыть перед ним всю свою боль. Горло сдавливало знакомым спазмом, а это значит, что скоро появятся непрошеные слёзы. — Это не так, — глухо произнесла она и, вздохнув поглубже, продолжила: — первой оттолкнула не я. Он непонимающе посмотрел на неё, но больше ничего не сказал. Шинобу развернулась и скрылась за дверьми кофейни, желая поскорее забыть об этой встрече.

***

Сабито свернул диалог с Кочо и, отбросив телефон в сторону, развернулся к своей барабанной установке. Внутри оставался неприятный осадок, и Сабито вдруг стало слишком трудно понять, с чем именно тот был связан: с её отказом прийти на репетицию или с самим его решением позвать её. Потому что в глубине души Накимура прекрасно понимал и что именно предлагал, и зачем. Правда ему не нравилась, поэтому он старательно пытался придумать своему поступку другое объяснение. А не то, что было связано с желанием отомстить Томиоке. Сделать своему другу — другу ли уже? — больно. Напомнить ему о том, что он ни черта не главный и не центр вселенной, вокруг которой будут крутиться все, кому он небезразличен. И эта правда его тяготила. Сабито не хотел быть таким человеком — более того — он никогда не считал себя таковым: мстительным и циничным. В какой момент их дружба перестала иметь такое большое значение, какое было до всего этого? Неужели дело было только в Шинобу? Сабито ударил по установке, с усилием прогоняя лишние размышления. Сегодня важная репетиция. Ренгоку будет присутствовать и подсветит все их слабые места в звучании и совместном отыгрыше. Крайне важно сейчас быть на одной волне, но как это возможно, если даже от одного вида Томиоки Сабито начинало трясти от злости. Он пришёл раньше всех остальных — это уже входило в привычку. Решив немного поиграть в одиночестве, Сабито предполагал, что это поможет ему сосредоточиться и поймать свой долгожданный поток. Но вместо этого он обдумывал своё нелогичное, даже импульсивное решение пригласить Кочо сюда. Чтобы Томиока увидел. Чтобы видел, что она пришла не к нему, а к Сабито. Разумеется, она отказалась — он был бы удивлён, если нет. Но внутри всё равно было гадко и от её «нет», и от его собственного вопроса. Ведь в конечном счёте у них с Кочо всё развивалось и двигалось вперёд. Прошло уже несколько свиданий, поцелуев — пусть и неловких, разговоров и переписок до поздней ночи. С ней Сабито было легко и приятно, а ещё он не чувствовал себя таким одиноким, как это было все последние месяцы. Разговоры с ней, планы на времяпрепровождение — всё это вдыхало в него жизнь, и Накимуре это безумно нравилось. Ему хотелось сближения. Ещё большего. А ещё ему быстрее хотелось этого сближения. Причина висела в воздухе, но Сабито отгонял её подальше от себя, как назойливую муху. Нет, она просто сильно ему нравилась. Он давно такого не испытывал. — Я думал, тут никого. Сабито вздрогнул, поднимая взгляд на вошедшего в подвал для репетиций человека. Это был Обанай. Бесшумный и тихий. — Ну прости. Я решил поиграть, пока никого нет, — Сабито снял свои наушники, улыбнувшись вошедшему другу, — откуда ж знал, что ты тоже так решишь. — Ничего. Может, и к лучшему, — коротко ответил Игуро, отбрасывая свою сумку на низкий диванчик у стены комнаты. Клавишник время зря не терял и без лишних разговоров перешёл к настройке своего инструмента. Сабито какое-то время побыл в тишине, вернулся к основному занятию, ради которого и пришёл пораньше: отыгрышу особенно сложных моментов. Так продолжалось какое-то время. Сабито отыгрывал свои партии, а Игуро репетировал в своих наушниках. Никто никому не мешал, и в какой-то момент Накимуре даже удалось поймать тот самый долгожданный поток. Без мыслей и переживаний, дополнительных размышлений и тревог. Просто музыка и ритм, ради которого, — ему порой казалось, — он жил. Спустя час Сабито решил сделать перерыв. Потянувшись к своей бутылке с водой, он краем глаза заметил, как Игуро, отвлекаясь от своих клавиш, что-то усиленно печатал в телефоне. Накимура ухмыльнулся. Вот у кого в личной жизни всё было стабильно, аж завидно. Вопрос пришёл на ум внезапно, и Сабито, не успев его толком обдумать, задал его своему другу. — Как тебе Шинобу? — Увидев, как Игуро тут же отвлёкся и перевёл взгляд на него, добавил: — как мы… смотримся вместе? Обанай молча дописал своё сообщение и, отложив телефон, посмотрел прямо на него. От его взгляда Накимуре стало как-то не по себе. Игуро был не из тех, кто всегда заявляет своё мнение, можно сказать — он часто остаётся при своих мыслях, и узнать о них можно или спустя время, или с помощью прямого вопроса. Сейчас будто была та ситуация: Игуро о чём-то размышлял и уже имел ответ на заданный вопрос, но наверняка совершенно не ожидал, что его попросят своими мыслями поделиться. И, судя по его выражению лица, мыслями не самыми позитивными. — Шинобу мне никак. А вместе вы смотритесь странно. Лаконичный ответ, развивать который Игуро вряд ли планировал. Вот только Сабито, услышав подобные слова, тут же словил в себе волну яростного непонимания. — Чё? В смысле странно? Игуро вздохнул так тяжко, будто этот разговор с самого начала его сильно утомлял. Возможно, так и было. Наверняка и Мицури, много говоря о Шинобу в его присутствии, уже успела растратить весь его ресурс мнений относительно и человека, и того, что происходило на том совместном свидании. Сабито прекрасно мог это понять. Но услышанные слова от этого не перестали быть неприятными. — Мне не очень хочется делиться впечатлениями. Мицури говорит, я могу обидеть человека излишней прямотой. — Не бойся, мамочка не узнает, — ровно ответил Сабито, подобравшись ближе, чтобы получше услышать ответ друга. Игуро устало прикрыл глаза, окончательно снимая наушники, чтобы скинуть их на близстоящий стол. — Она как восковая кукла рядом с тобой, — тихо сказал Обанай, глядя Сабито прямо в глаза, — вы вроде и вместе, а вроде и нет. Между её сестрой и Шинадзугавой было больше контакта и… этой, как её… химии. А они знали друг друга день. Сабито было неприятно это слышать. Игуро говорил совершенно искренне — как видел и думал, и потому от этого было ещё обиднее. Будь это слова Томиоки — он тут же отмахнулся бы от них и не воспринимал на веру. Но Игуро не было смысла врать или говорить неприятные вещи специально. Игуро был бы рад вовсе не встревать в эти дебри, но раз уж ему задали вопрос — ответит честно. — Дерьмо, — раздражённо бросил Сабито, отворачиваясь к барабанной установке. — Прости, я не… — Всё путём. Ты честно ответил. Я сам спросил. После сказанного они почти не переговаривались, возвращаясь к своим индивидуальным репетициям. А спустя несколько часов подтянулись и все остальные. В том числе и горе-Томиока. Ренгоку, как и всегда, озарял собой всё пространство, стоило ему зайти в их скромную и тёмную обитель репетиций. Он произнёс ободряющую речь, несколько раз пошутил с Шинадзугавой и в случае их ошеломляющего успеха пообещал везде и всюду трепаться о том, что стоял у истоков. Сабито старался слушать лишь голос своего менеджера и никак, даже краем глаза, не смотреть в сторону Томиоки. Иначе весь настрой слетит к чёрту. — Начинаем! Ренгоку отошёл ближе к дальней стене, скрестив руки на груди. В одно мгновение для них он перестал быть только приятелем, готовым поддержать каждого из них, но и менеджером, которому требовалось услышать общую картину до предстоящего прослушивания. Сабито прокрутил палочки между пальцами, занося одну над установкой. Короткий отсчёт — и они начали. Сабито сразу поймал нужный темп. Плечи расслабились, руки двигались уверенно, а всё, что занимало голову ещё несколько минут назад, начало медленно отступать под натиском знакомого ритма. Ренгоку едва заметно покачивал головой в такт. Сабито уловил это боковым зрением и почувствовал, как внутри разливается приятное удовлетворение. Вступили клавиши. Игуро легко вплёлся в общий фон, добавляя песне нужную глубину. Его партия не перетягивала внимание на себя, а мягко обволакивала остальные инструменты и их звучание. Затем зазвучал голос Санеми. Сабито вскинул взгляд в сторону солиста. Шинадзугава звучал даже лучше, чем обычно. Он будто и не старался показать всё, на что способен, а просто «позволял песне проходить через себя» — как бы излишне поэтично это ни звучало. Сабито взглядом проследил за менеджером: даже Ренгоку перестал покачивать головой и сосредоточился на голосе Шинадзугавы, явно впечатлённый. Всё складывалось именно так, как должно. Почти. Бас Томиоки вошёл в мелодию, и Сабито мгновенно напрягся. Ни одной очевидной ошибки. Гию играл технически правильно — настолько, что любой другой, вероятно, не услышал бы ничего лишнего. Но Сабито слышал — бас резал ему слух. И от этого удар по барабанам вышел сильнее нужного. Сабито стиснул челюсть и попытался вернуться в темп. Сосредоточиться на Санеми, на клавишах и на собственных руках. Не слышать один проклятый бас среди всей мелодии было невозможно. Томиока будто врезался в каждый его удар. Сабито ускорился на долю секунды и сразу почувствовал, что совершает ошибку. Попытался выправить ритм, но следующий переход лёг неровно. Одна палочка задела край тарелки не под тем углом, породив лишний резкий звук. Санеми на мгновение обернулся. Игуро тоже поднял взгляд от клавиш. Сабито продолжил играть, чувствуя, как напряжение сковывает плечи. Теперь он думал уже не о песне, а о том, чтобы снова не ошибиться. И от этого следующая ошибка произошла почти сразу. Он пропустил удар. Возможно, даже незаметный для постороннего слушателя. Но не для них и уж точно не для Ренгоку. Кёджуро поднял руку. — Стоп! Всё мгновенно остановилось. Участники вопросительно переглядывались между собой. Сабито ощутил, как грудную клетку начало сдавливать. Непрошеный и неуместный стыд за то, что подводит группу, окутал с ног до головы. Он ничего не делал плохого — ошибки случаются со всеми и даже в самые ответственные и важные репетиции и концерты. Однако избавиться от этой дрянной неловкости было невозможно. Он перевёл взгляд на Ренгоку. Тот задумчиво потирал ладони, наверняка думая, как сформулировать свои замечания. — Вы как-то напряжены, парни, — Кёджуро окинул взглядом всех по очереди, не заостряя внимания ни на ком конкретно. За что Сабито был ему мысленно благодарен. — Может, сначала скажете, что вас прямо сейчас беспокоит? Это значительно поменяет дело. — Боюсь, ничего это не поменяет, Ренгоку, — влез Томиока, перехватывая свой бас, — нам всем нужно просто засунуть свои переживания подальше в задницу и отыграть. И будь что будет. Повисла тишина. Было видно, как Кёджуро немного опешил от слов и тона Томиоки, который обычно предпочитал молча наблюдать за происходящим на репетициях. Обанай и Шинадзугава тоже молча переглянулись, непонимающе пожав плечами. Сабито ясно видел, как в голове Ренгоку постепенно рождается предположение о причине внезапного напряжения в группе. Ведь картина складывалась следующая: солист и клавишник пребывают в смятении и непонимании, Томиока рычит, как обиженный пёс, а сам Сабито выглядит мрачнее тучи. Ещё и настолько тупо ошибается во время отыгрыша. Раздражение накатило с новой волной. Накимура нахмурился и сжал барабанные палочки в руке так, что дерево под кожей мигом накалилось. — Да, все слышали? — Сабито не узнал свой голос от едва сдерживаемого гнева, — Томиока не понаслышке знает, что такое самоконтроль и выдержка. Так что все должны собраться. Несколько секунд продолжалась тяжёлая и наэлектризованная тишина. Ренгоку сделал шаг ближе к группе и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, как Томиока опередил его: — Завали, Сабито. Накимура хохотнул, но в этом смехе не было ничего весёлого. — Пошёл ты, Томиока. — Парни, давайте… — Ренгоку снова сделал попытку прервать вспыхнувшую перепалку, но Томиока снова оказался быстрее. — Резво ты на мои слова отреагировал, — Томиока перехватил гитару покрепче и повернулся всем корпусом к Накимуре, — на барабанах играть разучился из-за подружки? — Вы оба совсем ебанулись? — Шинадзугава не выдержал и развернулся лицом к группе, — вы чё тут устроили? Но Сабито почти не слышал голоса Санеми из-за накрывшего с головой шума в ушах. Нечто отвратительное хлынуло из самого нутра. Тёмная, неконтролируемая тьма заполоняла голову. Сабито ощутил её влияние ещё тогда, в разговоре с Обанаем. Но настоящее её начало исходило из куда более ранних дней. Томиока шаг за шагом, по кирпичику выстраивал эти условия — чтобы развить эту тьму. Сейчас Сабито ощущал её очень явственно. Она плыла и заволакивала пространство перед глазами, переходя в совершенно конкретное желание: причинить боль. Ведь он знает, что сейчас может ранить Томиоку. — Меня хотя бы есть кому ждать после репетиции. И в случае успеха за меня есть кому порадоваться. А кто порадуется за тебя, Томиока? Твой папаша? Гию застыл. Его лицо вмиг стало бледным, и пальцы, лежащие на грифе баса, заметно напряглись. Сабито увидел это и почувствовал короткое, мерзкое удовлетворение от того, что попал туда, куда нужно. Отвратительное, ужасное, мерзкое удовольствие, удовлетворение, которое в дальнейшем — Сабито это точно знал — подарит ему лишь боль и стыд из-за сказанного. Но не в эту конкретную минуту. Шинадзугава, до этого яростно переводящий взгляд с одного на другого, застыл. Обанай удручённо покачал головой, молча отошёл от своего синтезатора. А Ренгоку вскинул брови, в изумлении раскрыв рот. — Сабито, — предостерегающе произнёс Ренгоку, — вы должны немедленно всё обговорить и извиниться. Томиока поднял руку в останавливающем жесте, отчего Кёджуро вмиг замолчал. Должно быть, их менеджер, немного наивная и добрая душа, предполагал, что сейчас Гию тут же возьмёт всё в свои руки и остановит конфликт, который неконтролируемо разгорался. А Сабито, обладающий тем же сильным желанием не ругаться, извинится в ответ, и они продолжат играть. — Рад за тебя, — ровно ответил Гию и, бросив бас на диван позади, рывком поднял свою сумку с пола, — продолжайте без меня. Свои ноты я отыграю один. После этих слов он вышел за дверь, а Кёджуро тут же бросился следом. Оставшись один на один с Санеми и Обанаем, Сабито лишь хмыкнул, прилагая титанические усилия, чтобы выражение его лица оставалось ровным, пока внутри творил невообразимый хаос. — Чё это было? — Шинадзугава буравил взглядом барабанщика, всё ещё не понимая ничего из того, что только что произошло. — Временные трудности, — ответил Сабито, надевая наушники обратно, чтобы продолжить репетицию.

***

Гию не хотел думать и анализировать то, что произошло на репетиции. Не хотел вновь окунаться в анализ и встречи с Шинобу, которая, — как иначе, — ждала его друга. Всё это было слишком. Совершенно не хотелось вновь в это погружаться, потому-что сил совсем не оставалось. Всё, чего ему хотелось — это быть дома. Туда он и ехал. Но даже здесь всё омрачало бессилие. Ощущение полнейшего бессилия уже стало привычным и знакомым, когда Томиока возвращался в свою квартиру. Раньше это место было убежищем. Неприкосновенным, понятным местом, где всегда можно было найти покой и укрытие. Сейчас же даже здесь Гию ощущал себя лишним. Даичи, может, и не ставил перед собой цели занять это место, вытеснив сына, но определённо преуспел в этом. Гию уже воспринимал эту квартиру как собственность Даичи. — Я думал, ты сегодня на генеральной репетиции? Голос ненавистного отца доносился из-за спины. Тот уже не вызывал прежнего отвращения и желания набить ему морду. Гию с грустной усмешкой подумал о том, что Даичи смог, возможно, сделать то, что и планировал изначально — вернуться и сделать вид, что ничего плохого вовсе не делал. Не бросал, не предавал, не вёл себя как ублюдок. У Гию, кажется, уже не было сил его ненавидеть. Всё ушло на самого себя. — Отрепетировал уже, — бросил Гию, даже не поворачиваясь. Подходя к двери собственной комнаты, он остановился, задумчиво буравя поверхность из тёмного дерева. Конечно, даже несмотря на то, что Гию и Даичи живут под одной крышей и отец всё равно косвенно, но может знать о том, как сын проводит свои будни. Но Томиока ни разу, никогда за всё это время, не говорил Даичи ни о репетициях, ни о серьёзности сегодняшнего отыгрыша, ни, тем более, о каких-то перспективах и прослушивании. Он бы никогда не стал делиться подобным. Собственно, не только этим. Они вообще не строили диалог, но если и разговаривали, то на повышенных тонах, где Гию от бессилия всё же решал ничего не делать с постоянно компанией Даичи у себя дома. Откуда этот сукин сын знал о сегодняшней репетиции? Нет, не так. Откуда он знал, что сегодняшняя репетиция так важна? Что она «генеральная»? Не разворачиваясь к отцу и сохраняя обманчиво спокойный вид, Томиока спросил: — Откуда ты знаешь? Ожидаемо Даичи решил прикинуться идиотом. Гию считал его кем угодно: подлой крысой, бессовестным человеком, отвратительным отцом. Но дураком тот не был никогда. — О чём ты, сынок? — Даичи мог бы стать актёром: как искренне прозвучал его голос. Томиока медленно развернулся в сторону Даичи, пытаясь собрать мысли в кучу. Если бы прямо сейчас его спросили, на что он злится и из-за чего чувствует такое опустошение — он бы не ответил. Внутреннее чутьё, интуиция, что угодно прямо сейчас кричали и вопили внутри. Даичи не мог знать о том, что происходит в жизни Томиоки. Какие у него планы и перспективы. Не мог, но знал. Почему? Кто ему сказал? Поэтому он здесь? Его приезд сюда к Гию изначально имел какую-то цель, и теперь, кажется, что-то начало вырисовываться. Хоть Томиока пока и не мог облечь это в слова. — Я о том, — Гию тяжело вздохнул, пытаясь совладать с дыханием, — что ты только что сказал. Повтори-ка, я не расслышал… — Гию… — Ты реально как крыса, Даичи, — сквозь зубы, едва слышно проговорил Гию, — найдёшь любую брешь, чтобы вновь появиться в моей жизни и что-то вынюхивать. Откуда ты знаешь про генеральную? Кто тебе об этом сказал? Гию сделал шаг вперёд, с удовольствием подмечая, как побледнело лицо Даичи. Словно его застали врасплох. — Я… не знал, я предположил, — развёл руками Даичи, отойдя назад и увеличивая расстояние между ними. — Врёшь. Видеть растерянность отца было приятно. Но внутри всё равно что-то гложило. Некое чувство, не оформленное в слова из-за всего того, что сейчас происходило. Не мог отец просто так узнать эту информацию. Не мог не захотеть что-то из неё получить. Может, не конкретно из этого, а вообще… Значит, он интересовался его жизнью. Кто-то говорил ему про концерты, про прослушивания. Кто это мог быть? Томиока сжал зубы так, что стало больно. — Мне небезразлична твоя судьба, сынок, — грустно проскулил Даичи, наверняка желая снова надавить на жалость. — Опять врёшь, — тихо пробормотал Гию. На выяснения обстоятельств уже не было сил. Даичи вряд ли скажет сейчас что-то правдивое. Он пришёл сюда, чтобы хоть на мгновение, хоть на маленький отрезок своей жизни уйти от давящих эмоций, от всепоглощающей усталости и боли. Разговаривать с отцом о причинах его визита не входило в его планы. Он лишь ещё раз убедился в том, что этот человек здесь не просто так. Гию хотел уснуть. Последние дни он спал урывками — поверхностно и тревожно. Просыпался от малейшего шороха и всё, что делал потом, — смотрел в одну точку, раз за разом перемалывая мысли, которые уже успел обдумать десятки раз. Он смертельно устал. И пришёл домой только для того, чтобы наконец уснуть. — Поговорим позже, — бросил Томиока, разворачиваясь к своей спальне. Отец не стал ничего говорить. Видимо, тоже посчитал, что ему нужно время для следующего разговора. Ведь тогда у него будет возможность придумать отговорки получше. Дверь за спиной захлопнулась, и Гию какое-то время стоял на пороге своей спальни, отрешённо глядя на кровать. А вдруг снова не получится уснуть? Вдруг он опять будет раз за разом перемалывать одни и те же мысли, пока это не приведёт лишь к одному: однажды он окончательно слетит с катушек и решит, что единственный выход из всего этого — сигануть из окна. Нет, конечно нет. Вряд ли. Гию устало сжал переносицу, пытаясь вернуться в реальность. — Мне просто нужно поспать. Его тело тяжело опустилось на матрас. Томиока тут же перекатился на спину, устало выдыхая. Этот день — нет, эта жизнь — начинала его утомлять. Бесконечные переживания, перманентное одиночество, боль от воспоминаний, разочарование в себе, представления о том, как на него бы смотрела Цутако… Всё это было слишком. Он вновь вспомнил то, что за сегодня уже посещало его мысли. Первые месяцы обучения в университете. Могло ли что-то пойти по-другому? Гию вспомнил Шинобу. Тогда она была тоже, по ощущениям, другой. Скорее всего, на самом деле, она была той же, — просто он поменялся. У них мог бы быть шанс? Он вспомнил и Сабито. Тот всегда был рядом: и в плохие, и в хорошие времена. Шутил вместе с ним, мечтал о будущем. Любил музыку так же, как и Гию. В какой момент их крепкая, сильная дружба пошла трещиной? Гию не заметил, как провалился в долгожданный сон. Бывает, что сновидения не воспринимаются сновидениями. Ты веришь в них, пока не проснёшься. Томиока увидел силуэт своей сестры и сразу понял: он спит. Она стояла совсем рядом — настолько, что Гию видел каждую выбившуюся из причёски прядь. Всё было почти настоящим, что на мгновение можно было забыть: Цутако больше нет. Томиока не мог погрузиться в это желаемое чувство. Поверить хотя бы на минуту, что сестра здесь, рядом с ним. Жива и здорова. — Цутако… Она посмотрела на него, но ничего не ответила. Гию сделал шаг вперёд, и сестра тут же отступила. Просто увеличила расстояние между ними, будто оно должно было оставаться неизменным. Будто так важно напомнить ему, что Гию никогда больше её не догонит. — Подожди, — хрипло произнёс он. И, скорее всего, проговорил это слово и наяву. Цутако отвернулась. Гию пошёл следом, не понимая, почему она уходит. Вокруг не было ничего, кроме бесконечной серой дороги, растворяющейся где-то впереди. Ни домов, ни деревьев, ни людей. Он и так понимал, что спит. Какой смысл даже идиотскому сновидению делать ему так больно? — Цутако, стой. Сестра не остановилась и сейчас. Гию ускорился, пытаясь догнать её, но расстояние между ними продолжало расти. Цутако ускользала от него, пыталась скрыться, словно он был чем-то, к чему нельзя приближаться и чего не должно быть рядом. Он даже хотел увидеть на её лице отвращение. Осуждение, разочарование, злость — хоть что-нибудь, что подтвердило бы все его мысли о себе. Гию заслужил бы каждый её взгляд. Каждое обвинение. Но когда Цутако снова повернулась, в её лице не было ничего: ни отвращения, ни любви. Пустой взгляд скользнул по нему, не задержавшись ни на секунду. Мертвецкое, застывшее выражение, будто перед ней стоял совершенно незнакомый человек, который не вызывал и любопытства. — Цутако… Голос перешёл на шёпот, но она уже исчезала. Её фигура становилась всё менее различимой, растворяясь в воздухе. Гию рванулся вперёд, протянул руку, пытаясь ухватиться хотя бы за край её одежды, но пальцы сомкнулись в пустоте. А затем исчезло всё остальное. Томиока оказался в кромешной темноте. Он не чувствовал собственного тела и одновременно ощущал его слишком хорошо: тяжёлое и словно больное. Казалось, его выворачивало изнутри, но он не мог понять, где именно болит. Мысли путались. Сознание то прояснялось, то снова проваливалось куда-то глубже, и Гию никак не мог определить, спит он или уже проснулся. Так чувствуют себя спящие с высокой температурой. Темнота давила со всех сторон. Он попытался пошевелиться, но не смог. Гию не знал, сколько это продолжалось, но в какой-то момент темнота начала расступаться, и Томиока увидел берег. Голубую неподвижную воду, небо того же цвета и тонкую фигуру, стоящую к нему спиной. Шинобу держала перед собой учебную сумку, прижимая её обеими руками к животу. Она не оборачивалась, но наверняка слышала его приближающиеся шаги. — Ты всё никак не можешь оставить меня в покое, Томиока? Сердце защемило. Гию остановился в нескольких шагах от неё, не зная, что ответить. Ещё одно доказательство того, что он спит: ему нечего сказать. Ведь, будь они сейчас в суровой реальности происходящего — он уже нашёл бы несколько колких словечек. Он бы обязательно сказал что-нибудь эдакое. Чтобы смутить, заставить её мило фыркнуть. И таким образом отвлечь её от самого главного — его уязвимости перед ней. Но сейчас он не смог произнести ни слова, а Шинобу по-прежнему стояла спиной. Ему до боли хотелось коснуться её кожи. Обхватить руками, прижать к себе и ощутить её своим телом. Не так, как это было раньше, когда он специально говорил, что хочет её, наблюдая за тем, как она смущается и пытается скрыть реакцию за раздражением. Не так, как в те моменты, когда она сводила его с ума в самом пошлом смысле этого слова. Сейчас Гию хотел лишь почувствовать её тепло. Знать, что она рядом. Что не отходит и не убегает. Не брезгует его руками и не напрягается от каждого прикосновения. Не ненавидит себя за то, что когда-то связалась с ним — ублюдком, которому, — как она наверняка теперь думала,— нужно было только одно. Томиока подошёл ближе. Шинобу не двигалась. Он уже почти коснулся её плеча. Почувствовал тепло кожи кончиками пальцев — и в тот же миг она исчезла. В этот же миг Гию открыл глаза. Несколько секунд он смотрел в потолок, не понимая, где находится. В комнате было темно, и только тусклый свет с улицы пробивался сквозь неплотно закрытые шторы. Тело казалось тяжёлым, голова болела, а во рту пересохло так, словно он действительно был сильно болен. Томиока медленно провёл ладонью по лицу. Ему казалось, что он проспал несколько минут. Может, полчаса. Сон всё ещё ощущался слишком близко: холодный голос Шинобу звучал в голове, а на пальцах будто сохранялось тепло её кожи, которого на самом деле не было. Хаотичным движением, Гию нащупал на тумбочке телефон. Прищурившись, он посмотрел на время и с большим удивлением обнаружил, что проспал одиннадцать часов. Он тяжело приподнялся на локте, чувствуя, как затекла шея. На экране висели уведомления о пропущенных звонках: в сумме десять — от Ренгоку и Шинадзугавы. Ни одного от Сабито, но это, наверное, было не удивительно. Гию устало прикрыл глаза. Новый день обещал быть не проще предыдущего, ведь теперь перед ним стояла задача объясниться перед их добродушным менеджером. И может впервые, искренне, облечь в слова то, что происходит в его жизни и высказать это вслух другому человеку.