Глава 3. Дело о пропавшем голосе

Ночь в мотеле «Сосны» оказалась беспокойной. Лили ворочалась на скрипучей кровати, прислушиваясь к звукам старого здания — где-то в стенах гудели трубы, наполняя комнату ритмичным металлическим стуком, за стеной надрывно кашлял сосед — сухим, лающим кашлем курильщика с многолетним стажем, — а ветер раскачивал ветви старой сосны под окном, и они царапали стекло длинными игольчатыми лапами, как нетерпеливые пальцы, требующие впустить их внутрь. Дождь то усиливался, обрушивая на жестяной козырек над окном настоящие водопады, то стихал до мелкой противной мороси, и в эти минуты затишья наступала такая тишина, что Лили слышала не только собственное сердцебиение, но и какой-то внутренний гул в ушах — тот самый, о котором говорят, что это шум крови. Или, может быть, шум времени, текущего сквозь пальцы. Она думала о бумагах, разложенных на столе в углу номера. Папки лежали аккуратной стопкой, перевязанные бечевкой, которую она так и не развязала с вечера — решила, что начнет утром, на свежую голову. Но голова не была свежей. Она была тяжелой от впечатлений, от нового города, от разговора с миссис Хилл, от той фотографии, которая никак не шла из ума. Темные глаза. Взгляд в сторону, за кадр. Словно он видел там что-то, чего не должны были видеть остальные. Словно знал, что через сто лет девушка из другого времени будет рассматривать его лицо и гадать, кем он был — жертвой или монстром? А может, и тем и другим сразу? Кто ты такой, Сайлас Кроу? Мысль крутилась в голове, как заезженная пластинка, не давая уснуть. Лили вставала, пила воду из-под крана — противную, отдающую хлоркой и ржавчиной, — смотрела в окно на пустую парковку, где под фонарем мерцал дождь, ложилась обратно и снова ворочалась, слушая, как скрипят пружины матраса, помнящего тысячи таких же бессонных ночей. Она уснула только под утро, когда за окном начало сереть — медленно, неохотно, будто рассвет тоже не хотел наступать над этим городом. И проснулась оттого, что кто-то громко хлопнул дверью в коридоре. Звук ударил по нервам, как выстрел, и Лили подскочила на кровати, мгновенно вырванная из сна, в котором не было ничего — только серая пустота и чувство падения. Часы на тумбочке показывали половину девятого. Цифры горели зеленым неоном — старые, еще те, что с электронными экранами и проводами сзади, какие ставили в мотелях в восьмидесятых и не меняли с тех пор. Лили почему-то подумала, что именно такого цвета бывает гнилушка в лесу — тот самый «фосфорический свет», о котором писал дед в своих заметках. Она села на кровати, потерла лицо ладонями, пытаясь разогнать остатки сна. В номере было холодно — обогреватель под окном работал плохо, с натужным гулом, и воздух казался сырым, как в подвале, хотя «Сосны» стояли на холме, и отсюда, по идее, должно было продувать. Лили натянула свитер — тот самый, дедов, большой, с вытянутыми рукавами, в котором она спала уже третью ночь, — налила воды из-под крана в пластиковый стаканчик, выпила залпом, морщась от привкуса хлорки и чего-то еще, металлического, что оставляло на языке противную пленку. Она подошла к окну и отодвинула занавеску. За мокрым стеклом открывалась парковка мотеля — пустая, если не считать старого пикапа с помятым крылом, стоящего в дальнем углу уже вторые сутки. Дождь прекратился, но небо оставалось серым, тяжелым, набухшим влагой, готовой пролиться в любую минуту. Над верхушками сосен поднимался пар — земля отдавала ночное тепло, и это зрелище казалось почти сюрреалистическим: белые струйки, вьющиеся между мокрых веток, будто призраки, поднимающиеся из преисподней. Завтрак она решила пропустить. Не хотелось есть. Вообще ничего не хотелось, кроме одного: вернуться в библиотеку, сесть за стол Элайджи и погрузиться в его бумаги с головой, пока мысли не разбежались, как тараканы от света. Шериф Дэйнс обещал заехать за ней в десять, чтобы отвезти в участок и показать какие-то бумаги — формальности, связанные с телом деда, с похоронами, с необходимостью подписывать документы, подтверждающие, что да, она согласна на кремацию, да, она берет расходы на себя, да, она понимает, что это окончательно. Но Лили не стала ждать. Она оставила записку на стойке администратора — пожилой женщины с перманентом цвета выцветшей охры и вечно недовольным лицом, которая смотрела на постояльцев так, будто они лично были виноваты в том, что мотель не приносит прибыли, а ее муж, владелец этого заведения, пропивает доходы в баре через дорогу, — и пошла пешком. Утренний Найтфолл встретил ее запахом мокрого асфальта и дыма. Город просыпался медленно, как старик после тяжелой ночи. На главной улице открывались магазины — хозяева выходили на крыльцо с метлами, сметали вчерашнюю листву, перекликались друг с другом через дорогу хриплыми утренними голосами. Пахло выпечкой из пекарни — теплой, сдобной, с корицей и ванилью, и этот запах был таким домашним, таким уютным, что на секунду Лили показалось, будто она не в чужом городе, а где-то в детстве, на кухне у деда, где по воскресеньям всегда пахло свежими булочками. Она задержалась у витрины, глядя на румяные булочки с посыпкой, на пончики в сахарной пудре, на пирожки с яблоками, аккуратно разложенные на противне. Кошелек в кармане был легким — Лили всегда жила экономно, а последние две недели, после похорон, вообще перестала тратить деньги на еду, — а цены оказались неожиданно высокими для такого захолустья. Два доллара за булочку? В Портленде такие же стоили доллар двадцать. Она вздохнула и пошла дальше, вверх по холму, к библиотеке. Есть хотелось, но мысль о бумагах была сильнее голода. Утро было серым, но дождь прекратился. Тучи висели низко, почти касаясь крыш старых домов своими тяжелыми брюхами, и воздух казался густым, как кисель, — его хотелось раздвигать руками, чтобы пройти. Где-то далеко, на утесе, смутно угадывался силуэт Института — Лили старалась не смотреть в ту сторону, но взгляд сам сворачивал туда каждый раз, когда дорога открывала вид на океан. Здание стояло там, черное и угрюмое, как надгробный памятник всему городу, и Лили ловила себя на мысли, что оно притягивает ее, как магнит, хотя разум кричал: «Держись подальше». Библиотека встретила ее тишиной и запахом пыли. Миссис Хилл еще не пришла — или уже ушла куда-то по делам. Дверь оказалась незаперта, как и вчера, и Лили поднялась на третий этаж, стараясь не думать о том, насколько здесь тихо. Слишком тихо для девяти утра. Слишком тихо для города, где вообще должно быть шумно — должны лаять собаки, играть дети, работать газонокосилки. Но ничего этого не было. Только тишина, тяжелая, как свинцовое одеяло. В кабинете ничего не изменилось. Те же стопки бумаг на столе, та же кофеварка с высохшим кофе на дне, тот же запах — Элайджи, времени, одиночества. Лили села в кресло — оно скрипнуло, принимая ее вес, — покрутилась немного, привыкая к скрипу, и принялась за работу. Системы в бумагах по-прежнему не было. Элайджа работал не как историк, а как художник — хватал то, что казалось важным в данный момент, делал пометки на чем попало, перекладывал стопки с места на место, не заботясь о порядке. Лили провела час, просто сортируя — газетные вырезки в одну стопку, рукописные заметки в другую, официальные документы в третью. Копии старых фотографий она складывала отдельно, боясь их повредить, и каждый раз, когда натыкалась на очередной снимок, задерживала дыхание — а вдруг там снова будет тот взгляд? К полудню у нее начала болеть спина, а глаза — уставать от мелкого шрифта. Лили разогнулась, потерла поясницу и оглядела комнату в поисках чего-нибудь, чем можно было бы согреть воду. В шкафу она нашла старый электрический чайник — допотопный, с облупившейся эмалью и погнутым носиком, — налила воды из бутылки, которую прихватила из мотеля, и поставила кипятиться. Чайник загудел, зашипел, и этот звук показался почти оглушительным после часовой тишины. Кофе не было, но в ящике стола обнаружилась пачка чая — дешевого, в пакетиках, с картинкой лимона на коробке, какие продаются в любом супермаркете по пятьдесят центов за дюжину. Лили заварила кружку, обхватила ее ладонями, греясь, и продолжила разбор. И тогда она нашла это. Папка лежала на самом дне одной из коробок, придавленная стопкой пожелтевших журналов — «Лайф» за 1963 год, «Нэшнл джиографик» за 1970-е, несколько номеров «Лук» с выцветшими обложками. Кто-то (возможно, сам Элайджа) складывал их сюда годами, и они пропитались запахом времени — той особенной смесью старой бумаги, клея и типографской краски, которая забивается в нос и остается там навсегда. Папка была тоньше других, но на ощупь казалась плотнее — видимо, внутри было много вырезок, наклеенных на листы. На обложке, сделанной из старого картона, Элайджа вывел черным фломастером: «ФЕНОМЕН МОЛЧАНИЯ». Буквы были крупными, жирными, словно он хотел, чтобы эту надпись нельзя было не заметить. Лили отставила чашку и открыла папку. Внутри было именно то, что обещала надпись, — газетные вырезки, десятки газетных вырезок, аккуратно наклеенных на листы плотной бумаги. Некоторые были пожелтевшими, с рваными краями, другие — почти новыми, вырезанными из современных газет. Самые старые датировались 1920-ми годами, самые свежие — серединой 1980-х. Лили пролистала несколько страниц, пытаясь уловить закономерность. Заметки были из разных газет — «Найтфолл Кроникл», «Портленд Пресс Геральд», «Бангор Дейли Ньюс», даже пара вырезок из бостонских изданий, с более дорогой бумагой и сложными заголовками. Но все они рассказывали об одном и том же: люди в Найтфолле и его окрестностях внезапно теряли голос. Не просто замолкали, а теряли саму способность говорить — врачи называли это «психогенным мутизмом», разводили руками и отправляли пациентов к психиатрам, но те тоже ничем не могли помочь. В те времена, особенно в первой половине века, такие случаи списывали на «нервы» или «испуг», а пациентов отправляли в лечебницы, где они часто проводили остаток дней, так и не заговорив . Лили достала блокнот и начала составлять список — имена, даты, обстоятельства. Рука устала уже на третьей странице, но она продолжала, потому что в этом была система. Дед прав: если смотреть по отдельности, каждый случай можно списать на совпадение. Но вместе они складывались в узор. Вот заметка 1923 года, мелкий шрифт, почти нечитаемый из-за выцветшей краски: «Местный фермер Джейкоб Хейл, 54 лет, найден женой в хлеву в состоянии сильного испуга. Мужчина не мог произнести ни слова, хотя за день до этого был здоров и разговорчив. Вызванный врач констатировал психогенный мутизм, предположив, что причиной мог стать испуг от встречи с диким животным. Сам фермер, когда к нему вернулась способность писать, оставил записку: „Там было тихо. Очень тихо. И кто-то смотрел“». Лили перевернула страницу. 1931 год: «Учительница местной школы мисс Эбигейл Трумэн потеряла дар речи во время прогулки в лесу близ Института Эшфордов. Вернувшись домой, женщина не могла вымолвить ни слова и лишь указывала в сторону утеса. Через три дня речь вернулась, но мисс Трумэн отказалась обсуждать случившееся и вскоре уехала из города, продав дом за бесценок». 1945 год. Жирный заголовок: «Трагедия в развалинах». Текст: «Двое подростков, игравших в заброшенном здании Института Эшфордов, найдены местным жителем мистером Генри Уилсоном в состоянии, близком к шоковому. Оба мальчика не могли говорить. После курса лечения в больнице Портленда речь восстановилась частично — дети говорят, но с трудом, шепотом. От комментариев отказываются. Родители требуют сноса опасного здания, но городские власти ссылаются на отсутствие средств». 1952 год. Короткая заметка без подписи: «Санитар дома престарелых „Ивовая роща“ обнаружен коллегами в подсобном помещении без сознания. Придя в себя, мужчина не мог произнести ни слова. Медицинское обследование в госпитале Бангора не выявило физических причин потери речи. Через неделю санитар скончался от сердечного приступа, так и не заговорив». Лили пролистывала страницу за страницей, и с каждым новым сообщением ей становилось все холоднее. Она обхватила кружку с чаем, но чай уже остыл, и тепло не помогало. Дрожь шла изнутри, из позвоночника, из того места, где зарождается самый первобытный страх. Вот 1963 год. Заметка в «Портленд Пресс Геральд» с фотографией мотеля — того самого, где Лили провела ночь. Снимок был черно-белым, но здание узнавалось: та же вывеска «Сосны», те же окна с кондиционерами, та же парковка. «Турист из Огайо, мистер Роберт Хендерсон, 47 лет, остановившийся в мотеле „Сосны“, найден утром горничной в своем номере в состоянии полной афазии. Мужчина не помнил, что с ним произошло ночью, и не мог объяснить, почему вышел на улицу в одном нижнем белье. Врачи подозревают инсульт, но обследование не подтвердило повреждений мозга. Мистер Хендерсон был выписан из больницы через две недели с диагнозом „психогенный мутизм“ и вернулся в Огайо, так и не заговорив». Лили отложила лист и посмотрела в окно. Мотель был где-то там, внизу, за крышами домов. Тот самый номер, где она спала прошлой ночью, мог быть именно тем, где нашли Хендерсона. Эта мысль была неприятной — липкой, как паутина, которую не стряхнуть. Она вернулась к папке. 1968 год. Длинная статья, почти на полполосы: «Загадка старого Института. Трое бездомных, ночевавших в подвале часовни, найдены мертвыми». Лили вчиталась: «Трое мужчин без определенного места жительства, злоупотреблявшие алкоголем, найдены группой подростков возле старой часовни на территории бывшего Института Эшфордов. Все трое не могли говорить. Двое скончались от переохлаждения на месте, третий доставлен в больницу, где провел остаток жизни, не произнеся больше ни слова. Врачи отмечают странную особенность: все трое выглядели испуганными, хотя следов насилия не обнаружено. Местные жители поговаривают о проклятии старого здания, но полиция призывает не поддаваться панике». Лили оторвалась от папки и посмотрела в окно. Там, за стеклом, виднелись верхушки деревьев и клочок серого неба — такого же серого, как в 1968-м, как в 1952-м, как всегда над этим городом. Где-то там, за лесом, стоял Институт. Она вдруг остро почувствовала его присутствие — как будто здание смотрело на нее в ответ, наблюдало, ждало. Эта мысль была иррациональной, глупой, но от нее по коже побежали мурашки. — Глупости, — сказала она вслух, и звук собственного голоса показался чужим в тишине комнаты. Слишком громким, слишком живым для этого мертвого места. — Просто совпадения. Статистическая погрешность. Люди теряют голос по тысяче причин. Но она сама не верила в то, что говорила. Не верила ни на секунду. Лили вернулась к папке. Осталось еще страниц двадцать. Она перевернула очередной лист и увидела, что почерк Элайджи изменился. Если раньше он просто наклеивал вырезки и изредка ставил даты карандашом на полях, то теперь на листах появились пометки. Красными чернилами, мелко, почти неразборчиво, с нажимом, который продавливал бумагу. Рядом с заметкой 1972 года — «Рыбак Сэмюэль Бейтс, 58 лет, найден в своей лодке, дрейфующей в миле от берега. Мужчина не мог говорить, впоследствии речь не восстановилась. Жена утверждает, что он никогда не заплывал так далеко и боялся открытой воды» — Элайджа написал: «То же место? Проверить расстояние от берега до Института по карте. Если смотреть с моря, крыло С должно быть видно как на ладони». Рядом с вырезкой 1975 года — «Женщина, собиравшая грибы в лесу за Институтом, найдена туристами в состоянии глубокого шока. Не говорит третий день, врачи опасаются за ее рассудок» — приписка: «Опять лес. Опять рядом. Крыло С выходит как раз на эту сторону. Надо найти старые планы — где там были окна, где двери. Может, он выходит? Или его таскают туда?» Лили нахмурилась. Крыло С. Она помнила это обозначение по вчерашним бумагам. Крыло С — то самое, где держали «особых» пациентов, где санитары боялись появляться после заката, где произошел тот инцидент 1912 года с тремя немыми пациентами. И где, судя по всему, обитал — или обитает? — тот, кого дед называл Сайласом Кроу. Она пролистала дальше. Заметки Элайджи становились все более подробными, все более взволнованными. Красные чернила сменялись синими, потом снова красными — он возвращался к одним и тем же случаям, перепроверял, уточнял, искал закономерности. Под вырезкой 1978 года — «Сторож кладбища при Институте, пожилой мужчина 73 лет, найден мертвым у ворот. Причина смерти — сердечный приступ. Коллеги утверждают, что последние дни старик жаловался на странные звуки, доносящиеся из-под земли» — красные чернила расплылись, будто Элайджа долго давил на ручку, выводя буквы: «Кладбище. Крыло С. Звуки? Какие звуки, если он забирает голоса? Или это не звуки, а их отсутствие? Тишина, которая становится громче крика?» 1980 год. Молодой человек, студент колледжа, решил провести ночь в развалинах Института на спор. Найден утром на дороге, ведущей в город, в одних трусах, бредущим пешком и мычащим что-то нечленораздельное. Не говорит до сих пор. Переведен в специализированную клинику в Бангоре. Элайджа приписал: «Навестить. Поговорить? Но он не говорит. Ирония судьбы. Или закономерность?» 1983 год. Двое детей, брат и сестра, 10 и 12 лет, забрели на территорию Института во время прогулки. Найдены родителями через три часа. Девочка не говорит до сих пор — молчит уже два года, врачи разводят руками, родители собираются подавать в суд на город. Мальчик — восстанавливается, но с трудом, каждое слово дается ему с видимым усилием. Элайджа: «Дети. Самые уязвимые. Почему они? Почему не все? Что их отличает? Чистота? Или наоборот — незащищенность?» 1985 год. Местный пьяница Эдди Моррисон, 62 лет, ночевавший в подвале часовни (зимой там теплее, чем на улице), выполз оттуда на четвереньках утром. Без голоса. Пытался кричать — не получилось. Умер через месяц от цирроза в больнице, так и не сказав ни слова. Элайджа: «Часовня. Подвал. Надо проверить, есть ли доступ из крыла С в подвал. Планы здания — где их взять? В городском архиве? В историческом обществе? Миссис Хилл обещала поискать». Лили перестала читать вслух, даже про себя. Слова прыгали перед глазами, складываясь в жуткую мозаику. Десятилетия, поколения, десятки людей — и всех их объединяло одно. Они теряли голос. Не просто способность говорить — голос. Звук. Возможность кричать, звать на помощь, молить о пощаде. Внизу, в библиотеке, часы пробили три раза. Лили вздрогнула — она не заметила, как пролетело время. Она дошла до конца папки. Последние несколько страниц были заполнены уже не вырезками, а рукописными заметками Элайджи. Судя по датам, которые он ставил в углах, он писал их в последние месяцы жизни — август, сентябрь, октябрь. Почерк становился все более нервным, торопливым, будто он боялся не успеть. Лили начала читать, и сердце забилось быстрее — глухими, тяжелыми ударами, отдающими в висках. «12 августа. Сегодня снова думал о закономерности. Если нанести все случаи на карту, получается четкий радиус — примерно миля от Института. В основном — со стороны крыла С. Почему именно С? Что там было? Надо найти старые планы этажей. Миссис Хилл говорит, что в подвале библиотеки есть коробки с документами из Института — после пожара их свозили куда попало. Надо порыться». «19 августа. Разговаривал с Эмметом Брауном. Он не хочет говорить о крыле С. Отводит глаза, начинает кашлять, жалуется на сердце. Но я видел его лицо, когда я сказал "Сайлас Кроу". Он побледнел так, что я испугался, не хватит ли его удар прямо там, в холле пансионата. Значит, имя ему знакомо. Значит, он помнит. Вопрос — что именно? И почему молчит?» «3 сентября. Нашел в церковных архивах запись о захоронениях при Институте. Могила Сайласа Кроу не обозначена. Вообще нет никаких записей о смерти человека с таким именем. Но есть запись о поступлении — 1904 год, из Бостона, мальчик примерно 12 лет, немой, подобран на улице полицией, отправлен в Институт как неизлечимый. Дальнейшая судьба — неизвестна. Куда он делся? Испанка 1918? Но если он умер, где могила? И почему после 1918 года случаи потери голоса не прекратились? Наоборот, участились. Статистика неумолима». «15 сентября. Миссис Хилл сказала, что я плохо выгляжу. Наверное, она права. Я мало сплю, все время думаю об этом. Сайлас Кроу. Кто ты? Что ты? Почему эти люди теряют голос рядом с тобой? Или не рядом с тобой — рядом с местом, где ты был? Где ты есть?» Лили перевернула страницу. Почерк стал еще более нервным, буквы прыгали, строчки съезжали вниз, и, чтобы прочитать, приходилось вглядываться. «22 сентября. Я был там. В Институте. Днем, конечно, не ночью. Я не настолько безумен, чтобы идти туда ночью. Но даже днем там жутко. Тишина — это не то слово. Там пустота. Пустота от звуков. Я стоял во дворе и слышал только собственное сердце. Птицы не поют. Ни одной птицы. Даже ветер не шумит в ветвях, будто боится привлекать внимание». «Я зашел в крыло С. Двери заколочены, но есть пролом в стене — видимо, кто-то из любопытных пролез. Там темно, холодно, пахнет сыростью и еще чем-то... чем-то сладковатым, приторным, как от перезревших фруктов. Я не пошел дальше. Не смог. Стоял на пороге и смотрел в темноту. И мне показалось... мне показалось, что там кто-то есть. Кто-то смотрит на меня. Я окликнул — голос прозвучал глухо, как в подушку. Никто не ответил. Но я знаю — я не был там один. Я чувствовал взгляд. Физически — между лопаток, как холодный палец». «25 сентября. Эммет Браун сегодня был не в себе. Я пришел к нему в пансионат, и он сразу начал говорить, что не хочет меня видеть, что я принесу беду, что надо оставить прошлое в покое, что некоторые двери открывать не стоит. Я спросил про Сайласа напрямую. Он замолчал. Потом заплакал. Старик, под восемьдесят, плакал как ребенок — беззвучно, только слезы текли по морщинистым щекам. И сквозь эти слезы прошептал: „Он не умер. Он никогда не умирал. Он ждет. Всегда ждал. И будет ждать, пока кто-нибудь не придет и не...“ Тут он замолчал и отказался продолжать. Сколько я ни просил — молчал как каменный. Не придет и не что? Не освободит? Не убьет? Не полюбит?» Лили почувствовала, как по спине побежали мурашки — ледяные, колючие, от основания шеи до самого копчика. Она перечитала последнюю фразу несколько раз. Не полюбит? Откуда такая мысль? Почему Элайджа вообще записал это слово — «полюбит»? Что за странная ассоциация? Она перевернула страницу. Дальше шли записи, сделанные явно в большой спешке, почти стенографические, с сокращениями, которые приходилось расшифровывать. «28 сентября. Нашел в старом журнале регистрации пациентов запись за 1912 год. Три имени — пациенты, которые перестали говорить после инцидента в карцере. Но четвертое имя — санитар, который их туда запер. Эммет Браун, 24 года. Он тоже перестал говорить? Нет, он говорил. Но... он говорил шепотом. Всегда. С тех пор. Шепотом, который еле слышен. До самой смерти — только шепот. Почему? Почему не полная потеря? Почему частичная?» «1 октября. Сегодня понял. Сайлас не просто забирает голос. Он забирает способность звучать. Но не у всех. Он выбирает. Или... или реагирует на что-то. На страх? На злость? На намерение? Эммет боялся? Он издевался над Сайласом — значит, не боялся тогда, в 1912-м. Тогда почему он потерял голос? Не полностью, но частично? Может, потому что он был причиной? Потому что Сайлас мстил? Но тогда почему другие — случайные люди, дети, туристы — почему они страдают? Они же не причиняли ему зла». «5 октября. Я думаю, я близок к разгадке. Сайлас не мстит. Он просто существует. Он — как черная дыра для звука. Если подойти слишком близко, если попасть в его поле, он засасывает голос. Не специально, просто потому что он такой. Как радиация — не видно, не слышно, но она убивает. И чем ближе, тем сильнее. Эммет был близко — очень близко, когда все случилось. Поэтому у него остался только шепот. А те трое пациентов были в одной комнате с ним — они потеряли все. А туристы, дети — они подходили слишком близко к его логову. К крылу С. К часовне. К тому месту, где он обитает». «9 октября. Но почему он не забрал мой голос? Я был в крыле С. Я стоял на пороге. Я звал его. Я был ближе, чем многие из тех, кто пострадал. А я говорю. Почему? Чем я отличаюсь? Неужели... неужели дело в намерении? В том, с чем приходишь?» Дальше шла пустая страница. Лили перевернула — и замерла. Последняя запись была сделана за день до смерти Элайджи. Число стояло четко: 19 октября. Почерк был почти нечитаемым — трясущимся, срывающимся, буквы наползали друг на друга, строчки петляли по странице, будто писал человек в сильном волнении или под воздействием чего-то, что лишало координации. «19 октября. Я понял. Боже мой, кажется, я понял. Он не забирает голос у всех. Он забирает только у тех, кто... кто приходит с плохим. Со злом в сердце. С желанием навредить. Или с равнодушием. Или с пустотой внутри, которую люди носят вместо души. А я... я пришел с любопытством. С уважением. Я хотел понять его, а не использовать. И он почувствовал. Он не тронул меня. Он даже... мне показалось, он смотрел на меня не как на врага. Как на... как на гостя? Как на того, кто может стать другом?» «Завтра пойду снова. Надо проверить. Надо взять с собой диктофон — вдруг он заговорит? Вдруг он может говорить? Что, если он не немой, а просто молчит, потому что не с кем говорить? Что, если сто лет одиночества — и вдруг кто-то приходит не с криком, не с угрозой, а с вопросом? С готовностью слушать?» Последние строки были написаны совсем крупно, будто Элайджа уже не контролировал руку: «Если со мной что-то случится, Лили, девочка моя, знай — я не жалею. Я хотел узнать правду. И я почти узнал. Почти. Остался последний шаг. Ищи на полке „К“. Там самое главное, что я успел собрать. И помни: не все монстры — монстры. Иногда монстр — это просто отражение того, что мы несем в себе. Иногда страшнее всего — это зеркало». Лили сидела неподвижно, глядя на последние строки, пока буквы не поплыли перед глазами. Руки дрожали, и она положила их на стол, чтобы унять дрожь, но они все равно дрожали — мелко, противно, как у старухи. Перед глазами все плыло — то ли от слез, которые она сдерживала, то ли от усталости, накопившейся за эти дни. Не все монстры — монстры. Она вспомнила фотографию. Того молодого человека в заднем ряду, с темными глазами, смотрящими куда-то в сторону, за кадр, будто он видел там что-то, чего не видели другие. Он не выглядел монстром. Он выглядел... потерянным. Одиноким. Таким же одиноким, как она сама. Лили закрыла папку и отодвинула ее в сторону. Надо было переварить все это, осмыслить, понять. Но мысли путались, скакали с одного на другое, как обезумевшие белки. Элайджа верил, что был близок к разгадке. Элайджа пошел туда снова — и погиб на следующий день. Совпадение? Она уже не верила в совпадения. В этом городе не было совпадений — только закономерности, которые она только начинала разгадывать. За окном стемнело. Лили не заметила, как пролетел день — с утра до вечера, от серого рассвета до серых сумерек. В животе заурчало — громко, требовательно. Она не ела с самого утра, только пила чай, и организм напоминал о себе. Надо было идти в город, купить продуктов, поесть нормально, а не перебиваться бутербродами из мотельного автомата, где хлеб был черствым, а сыр походил на пластик. Она встала, разминая затекшие ноги, подошла к окну. Вечерний Найтфолл лежал внизу, как на ладони. Редкие огни зажигались в домах — тепло-желтые, уютные, такие далекие от ее холода. Улицы пустели, магазины закрывались, город готовился к ночи. Где-то лаяла собака — надрывно, долго, будто на что-то жаловалась. Где-то хлопнула дверь машины. Обычные вечерние звуки. И вдруг Лили поняла, что смотрит не на город, а на то, что за ним. На утес. На черный силуэт Института, который даже в сумерках был виден отчетливо — будто светился изнутри тьмой, притягивал взгляд, не отпускал. Здание стояло там, на самом краю земли, и Лили показалось — всего на секунду, краем глаза, — что в одном из окон мелькнул свет. Слабый, желтоватый, как от свечи. Или от фонарика. Или от чего-то другого. Она зажмурилась, помотала головой. Когда открыла глаза, света не было. Только тьма и силуэт здания, черный на черном небе. — Что ты там нашел, Элайджа? — прошептала она. — И что нашло тебя? Внизу хлопнула входная дверь. Лили вздрогнула и отшатнулась от окна, будто застигнутая за чем-то постыдным. — Мисс Блэквуд! — раздался голос миссис Хилл, усиленный акустикой лестницы. — Вы еще здесь? Я уже закрываю! Через полчаса темно будет совсем! — Иду! — крикнула Лили, и голос прозвучал хрипло — от долгого молчания, от пыли, от всего сразу. Она быстро собрала папки — «Феномен молчания» положила сверху, в рюкзак, чтобы не забыть взять с собой и изучить в мотеле, остальные аккуратно сложила на столе. Завтра вернется и продолжит. Завтра будет новый день, и, может быть, завтра она наконец решится съездить в «Ивовую рощу». На прощание она задержалась у двери, оглядывая комнату. В сумерках она казалась еще более чужой, еще более наполненной присутствием человека, которого больше нет. Кофеварка с засохшим кофе, кружка, стопки бумаг, старый диван с продавленными подушками. Все это было Элайджей. Все это кричало о нем, напоминало о нем, не давало забыть. Лили вышла в коридор и заперла дверь. Ключ — тот самый, старый, латунный, с изгрызенной бородкой — тяжело лег в ладонь. Теплый от пальцев, будто живой. — Завтра, — сказала она вслух. — Завтра я пойму. Завтра начну сначала. Внизу ее ждала миссис Хилл с ключами в руках, уже в пальто и вязаном берете. Старушка переминалась с ноги на ногу у входа, готовая закрывать. — Засиделись вы сегодня, — сказала она, но без упрека, скорее с участием. — Нашли что-то важное? — Не знаю, — честно ответила Лили. — Может быть. Мне нужно подумать. Очень много информации. — Думать — это хорошо, — кивнула старушка, поправляя берет. — Только не забывайте есть и спать. Ваш дед тоже вечно забывал, а потом у него сердце прихватывало. Я ему говорила: «Элайджа, вы не мальчик уже, беречь себя надо». А он только отмахивался. Они вышли на крыльцо, и миссис Хилл заперла дверь — долго возилась с ключами, проклиная старый замок. Вечерний воздух пах сыростью и дымом — где-то внизу, в городе, топили печи, готовясь к ночному холоду. Лили глубоко вдохнула, пытаясь проветрить голову от бумажной пыли и чужих тайн, но воздух был тяжелым, влажным, и легким от него легче не стало. — Миссис Хилл, — спросила она, когда старушка наконец справилась с замком, — вы помните Эммета Брауна? Того старика из пансионата? Женщина замерла, поворачивая ключ в замке. В свете фонаря ее лицо казалось высеченным из старого камня — морщины стали глубже, глаза — темнее. — Помню, — сказала она после долгой паузы. — А что? — Элайджа часто к нему ездил? — Как часы. Раз в неделю, каждый вторник после обеда. Садился на автобус — тот самый, на котором вы приехали, — и ехал в „Ивовую рощу“. Иногда возвращался бледный, иногда — задумчивый, иногда — возбужденный, как мальчишка. Я спрашивала, о чем они говорят. Он отвечал: „О прошлом, миссис Хилл. О том, что никогда не должно было случиться, но случилось. И о том, что никогда не поздно исправить, если решиться“. — Вы знаете, что случилось в Институте? В 1912 году? Миссис Хилл долго молчала, глядя куда-то в темноту, туда, где за деревьями угадывался утес. Потом повернулась к Лили, и в свете фонаря ее лицо казалось чужим — незнакомым, почти пугающим. — Я знаю только то, что знает весь город, — тихо сказала она. — Легенды. Слухи. Детские страшилки, которыми пугают друг друга подростки у костра. Про немого пациента, который крадет голоса. Про то, что в крыле С до сих пор кто-то живет. Про то, что по ночам оттуда доносится тишина — такая громкая, что уши закладывает. — Она помолчала, поправила сползающий берет. — Но ваш дед... он не легенды искал. Он искал правду. И я боюсь, что нашел. — Чего бояться правды? — Правды не надо бояться, мисс Блэквуд. Правда — она просто есть. Ее не обойти, не перепрыгнуть, не сделать вид, что ее нет. Бояться надо того, что с ней делать. И того, что она с тобой сделает, когда узнаешь. Иногда знание — это груз, который нести тяжелее, чем незнание. Ваш дед это понял. Поздно, но понял. Миссис Хилл попрощалась — коротко кивнула и ушла в темноту, к своему дому, который был где-то за углом, вниз по улице. Шаги ее быстро стихли, и Лили осталась одна на ступенях библиотеки. Город внизу мерцал огнями — редкими, тусклыми, как глаза старых кошек. Где-то играла музыка — далеко, еле слышно, может быть, из бара, может быть, из машины. Где-то смеялись люди — обрывками, неразборчиво. Обычная вечерняя жизнь маленького городка, где ничего не случается десятилетиями. Лили посмотрела на утес. Институт чернел на фоне неба — теперь уже совсем черного, беззвездного, затянутого тучами, которые обещали новый дождь к ночи. И ей показалось — всего на секунду, краем глаза, игрой уставшего воображения, — что в том самом окне, где раньше мелькнул свет, теперь стоит фигура. Темная, высокая, неподвижная. Смотрит на город. Смотрит на библиотеку. Смотрит на нее. Лили зажмурилась, помотала головой, протерла глаза. Когда открыла их снова, фигуры не было. Только тьма и здание, черное на черном. — Завтра, — сказала Лили вслух, и голос прозвучал тверже, чем она ожидала. — Завтра я схожу в город, куплю продуктов, приведу себя в порядок. А послезавтра... послезавтра, может быть, навещу мистера Брауна. Если он еще жив. Если захочет говорить. Она спустилась по ступеням — мокрым, скользким от вечерней влаги — и пошла в сторону мотеля, стараясь не думать о том, что за ней кто-то наблюдает из темноты. Но мысль уже засела в голове, пустила корни, и никак не хотела уходить. Кто ты, Сайлас Кроу? И почему я чувствую, что ты ждешь именно меня?