Глава 2. Библиотека Карнеги

Патрульная машина шерифа Дэйнса была старой, как и все в этом городе. Лили поняла это сразу, как только села внутрь, — по запаху. Пахло застарелым табачным дымом, въевшимся в обивку сидений за долгие годы, дешевым освежителем в форме елочки, висящим на зеркале заднего вида, и еще чем-то неуловимо казенным, чем пахнут все полицейские машины в мире, — потом, кофе из термоса и чужими бедами, которые эти сиденья впитывали, как губка. Лили всегда удивлялась этой способности вещей впитывать истории, даже без слов. Кресло, в котором она сидела, помнило десятки, а может, и сотни людей, которых везли в участок, в больницу, в тюрьму — или просто домой, после плохого дня. Шериф включил зажигание, и двигатель заворчал, как старая собака, которую разбудили не вовремя. Стрелка бензина дрожала где-то в районе пустого, но Дэйнс, кажется, не обращал на это внимания — привык, что машина тарахтит, но едет. — Далеко? — спросила Лили, пристегиваясь. Ремень безопасности оказался тугим, с потертым краем и ржавой пряжкой — видимо, им пользовались редко. В маленьких городах вообще редко пристегиваются, подумала она. Здесь все друг друга знают и ездят медленно, потому что спешить некуда. А если и случается авария — так это всегда кто-то свой, и помощь придет быстрее, чем скорая. — Минут пять, не больше, — ответил Дэйнс, выруливая с площади. — Найтфолл — город маленький. От конца до конца, если пешком, за час обойдешь. А на машине и того быстрей. Если, конечно, не застрянешь за школьным автобусом или за трактором Маккарти. Он у нас любит выехать в город в самое неподходящее время. Лили улыбнулась краешком губ, но улыбка вышла вымученной. Она смотрела в окно, пытаясь впитать этот город, понять его, прочитать, как читают книгу перед тем, как погрузиться в историю. Но Найтфолл не открывался сразу. Он показывал себя медленно, неохотно, как старик, который не привык к чужакам и не собирается раскрывать душу при первой встрече. Дома вдоль главной улицы стояли плотно, плечом к плечу, будто жались друг к другу в поисках тепла. Старые, деревянные, с высокими крыльцами и узкими окнами, какие строили в Новой Англии лет сто назад. Многие нуждались в покраске — серая краска облупилась, открывая посеревшее от времени дерево, кое-где виднелись следы гнили, и Лили подумала, что зимы здесь, должно быть, суровые, если так быстро старят дома. На некоторых крыльцах стояли пустые кресла-качалки, и Лили представила стариков, которые когда-то в них сидели, глядя на улицу и считая проезжающие машины. Теперь кресла качались только от ветра, и от этого зрелища веяло щемящей тоской. — Город старый, — сказал шериф, будто прочитав ее мысли. — Основан в 1793 году. Тогда здесь лесопилка была, мельница. Лес рубили, сплавляли по реке, мельница зерно молола для всей округи. Потом, в конце девятнадцатого, богатые люди из Бостона стали приезжать на лето — воздух, знаете, морской, климат мягче, чем в городе. Тогда и построили Институт, и отели, и этот вот театр. Он кивнул в сторону здания с вывеской «Опера Хаус», которое выглядело так, будто его не ремонтировали с 1920-х годов. Фасад когда-то был белым, но теперь покрылся серыми разводами, а над входом зияла пустота — не хватало нескольких букв. Наверное, когда-то здесь играли спектакли, приезжали гастролеры, дамы в длинных платьях поднимались по широкой лестнице, а кавалеры курили в фойе. Теперь окна были заколочены фанерой, и только старый фонарь над входом горел тусклым желтым светом, разгоняя сумерки. — А теперь? — спросила Лили, хотя уже догадывалась об ответе. — А теперь... — Шериф пожал плечами. — Теперь живем за счет колледжа и туристов. Колледж маленький, гуманитарный, студентов от силы человек триста. Туристы летом приезжают на водопады, на рыбалку. Осенью — на листву посмотреть. Но сезон короткий. А зимой... зимой город вымирает. Остаются только те, кто не может уехать. — Старики? — Старики, — согласился Дэйнс. — И те, кому деваться некуда. Бедные, неудачники, те, кто родился здесь и так и не смог выбраться. Знаете, как бывает? Человек всю жизнь собирается уехать, копит деньги, мечтает о Флориде или Калифорнии. А потом просыпается однажды и понимает, что ему уже шестьдесят пять, и ехать поздно. Никто его там не ждет. Да и здесь уже все родное — могилы родителей, друзья, привычки. Лили молчала, глядя на проплывающие за окном дома. Она думала о деде, который выбрал этот город сам. Приехал сюда два года назад, снял кабинет в библиотеке, начал копаться в архивах. Зачем? Что он искал в этом забытом богом месте, где даже молодые мечтают только об одном — уехать? — А библиотека далеко? — спросила она, чтобы прервать затянувшееся молчание. — Сейчас покажу. — Дэйнс свернул на боковую улицу, и они поехали вверх по холму. — Библиотека Карнеги, одна из трех в штате, построенных на его деньги. Эндрю Карнеги, значит. Шотландский миллионер, который решил, что каждый город в Америке должен иметь библиотеку. В 1904 году открыли. Тогда это было целое событие, с оркестром и речами. Мэр выступал, конгрессмен приезжал из Огасты, дамы в шляпках фотографировались на ступенях. Теперь... ну, сами увидите. Машина медленно карабкалась вверх по мощеной булыжником улице. Дома здесь были старше, богаче — викторианские особняки с башенками, резными карнизами, верандами, увитыми плющом, который уже облетел на зиму. Но и они выглядели усталыми, обветшавшими, как пожилые аристократы, которые помнят былое величие, но вынуждены экономить на отоплении. Они поднялись на холм, и Лили увидела ее. Библиотека стояла на вершине, окруженная старыми вязами, которые уже потеряли большую часть листвы. Голые ветви тянулись к серому небу, как скрюченные пальцы. Здание из красного кирпича, с высокими арочными окнами и белыми каменными вставками, выглядело внушительно и немного печально — как пожилая леди, которая помнит свои бальные платья, но уже не может их надеть. Над главным входом, в треугольном фронтоне, было выбито: «CARNEGIE LIBRARY • 1904 • OPEN TO ALL». Буквы местами стерлись, но надпись читалась. Кто-то даже подновил краску в углублениях — видимо, миссис Хилл, та самая куратор, о которой говорил шериф. — «Открыто для всех», — тихо произнесла Лили, глядя на надпись. — Красиво. — Красиво, — согласился шериф, останавливая машину. — Только в наше время «все» — это примерно человек двести, которые еще помнят, где тут библиотека. Молодежь теперь в интернете читает, если вообще читает. А старики, которые сюда ходили, потихоньку уходят. Ваш дед, царствие ему небесное, был одним из последних, кто приходил каждый день. Лили вышла из машины и захлопнула дверцу. Дэйнс опустил стекло и крикнул вдогонку: — Я заеду за вами через пару часов, мисс Блэквуд. Покажу, где остановиться. В мотеле «Сосны» есть свободные номера. Не пятизвездочный, конечно, но чистый. — Спасибо, — кивнула Лили. — Я буду здесь. Машина развернулась и покатила вниз по холму, оставляя за собой сизый дымок из выхлопной трубы. Лили осталась одна перед библиотекой. Воздух здесь пах иначе, чем внизу, — чище, холоднее, с легкой ноткой прелых листьев и сырой земли. Где-то далеко крикнула ворона, и звук разнесся эхом над пустыми улицами. Лили поднялась по широким каменным ступеням — их было двенадцать, она машинально сосчитала, — и провела рукой по чугунным перилам. Металл был холодным и влажным, с мелкими каплями росы. Под пальцами ощущалась фактура литого узора — виноградные листья и гроздья, застывшие в чугуне навсегда. Дверь оказалась незапертой. Лили толкнула ее и вошла внутрь. Внутри было тихо. Так тихо, что Лили услышала, как скрипнула половица под ее ногой, и как где-то в глубине здания тикают часы — медленно, размеренно, будто отсчитывают последние минуты чего-то важного. Тишина здесь была особенной — не пустой, а наполненной, как бывает в старых домах, где каждый угол хранит память о голосах, шагах, шепоте страниц. Она оказалась в просторном вестибюле с высоким потолком. Пол был выложен мраморной плиткой — белой и серой, в шахматном порядке, и от этого вестибюль казался еще больше, почти пустым, как бальный зал, где танцы давно закончились. Прямо перед ней начиналась широкая лестница с чугунными перилами, закрученными в затейливые узоры с растительными мотивами — листья дуба, ветви плюща, цветы магнолии, застывшие в металле навсегда. Справа и слева от лестницы были арки, ведущие в читальные залы. Везде стояла тишина, и от этого величия и пустоты становилось немного не по себе. — Есть кто? — крикнула Лили, и ее голос эхом отразился от высоких стен. Звук взлетел под потолок, заметался между колоннами и затих где-то в глубине коридоров. — Идите сюда, молодой человек! — раздался голос откуда-то справа, старческий, но бодрый, с той особенной хрипотцой, какая бывает у людей, которые всю жизнь проработали в пыльных помещениях и надышались книжной трухой. — Я здесь, в каталоге! Не бойтесь, не заблудитесь! Лили пошла на голос и оказалась в небольшой комнате, заставленной деревянными ящиками картотеки. Ящиков было много — целая стена, от пола до потолка, с латунными ручками и бумажными этикетками, на которых выцветшими чернилами были написаны буквы алфавита. Пахло здесь старой бумагой, клеем и еще чем-то сладковатым, maybe сушеными цветами. За столом в углу сидела пожилая женщина в очках с тонкой металлической оправой. На ней была строгая серая блузка с высоким воротником, застегнутая на все пуговицы, и седые волосы были уложены в аккуратный пучок на затылке. Она смотрела на Лили поверх очков, и взгляд у нее был цепкий, изучающий — такой бывает у людей, которые привыкли оценивать других с первого взгляда и редко ошибаются. — Вы, должно быть, мисс Блэквуд, — сказала женщина, не дожидаясь представления. — Шериф звонил, предупредил. Я миссис Хилл, куратор библиотеки. Добро пожаловать в Найтфолл, хотя, честно говоря, я редко желаю кому-то добро пожаловать сюда. Обычно люди хотят наоборот — уехать. Лили улыбнулась — впервые за день искренне. — Приятно познакомиться, миссис Хилл. — Она протянула руку, и женщина пожала ее — сухо, но крепко. Ладонь у нее была прохладной и чуть шершавой, с выступающими венами — руки, которые много лет перебирали книги, перелистывали страницы, писали каталоги. — Ваш дед много о вас рассказывал, — сказала миссис Хилл, не выпуская ее руки и продолжая разглядывать. — Говорил, вы умная девушка, начитанная. Похожи на него. Те же глаза, та же манера голову держать. Жаль его. Хороший был человек. Очень хороший. — Спасибо, — тихо сказала Лили, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. Она моргнула, прогоняя слезы. — Не за что. — Миссис Хилл наконец отпустила ее руку и повернулась к картотеке, делая вид, что не замечает влажного блеска в глазах девушки. — Ваш дед снимал у нас кабинет на третьем этаже. Последние два года работал там каждый день, кроме воскресений. Приходил с утра, уходил вечером. Кофе пил литрами, я ему даже маленькую плитку приносила, чтоб кипятил. Платил исправно, никогда не задерживал. Она помолчала, поправила очки и добавила чуть тише, доверительно: — Я ему говорила: не надо так много работать, Элайджа, отдохните, погуляйте по городу, воздухом подышите. А он смеялся, говорил, что у него времени мало, надо успеть. Я думала, он про возраст — ему ведь за семьдесят было. А теперь думаю... может, он знал что-то. Чувствовал. Лили молчала, боясь спугнуть этот поток воспоминаний. Миссис Хилл говорила о деде с такой теплотой, с такой неподдельной печалью, что Лили вдруг остро захотелось обнять эту незнакомую женщину, которая, кажется, знала деда лучше, чем она сама за последние два года. — Вы знаете, над чем он работал? — спросила она наконец. Миссис Хилл посмотрела на нее долгим взглядом. В глазах у нее мелькнуло что-то — то ли тревога, то ли сомнение, то ли просто усталость. — Над историей города, — сказала она. — В основном над историей Института Эшфордов. Он много копался в старых газетах, в архивах, в церковных записях. Я ему помогала, чем могла. Приносила старые подшивки из подвала, показывала, где что лежит. У нас тут богатейшее собрание материалов по истории округа, знаете ли. Никто не интересуется, а он интересовался. Он делал заметки, копии, фотографировал. А потом... — Она запнулась, и пауза затянулась. — Что потом? — Потом он стал другим, — тихо сказала миссис Хилл. — Где-то месяца за два до смерти. Раньше он был открытый, разговорчивый, любил обсуждать находки, делился впечатлениями. А потом замкнулся. Стал приходить, закрываться в кабинете и сидеть там часами, не выходя даже на обед. Я стучала, спрашивала, не нужно ли чего. Он отвечал: «Все в порядке, миссис Хилл, все в порядке». Но голос... голос у него был странный. Испуганный. Знаете, когда человек говорит, что все в порядке, а сам думает о чем-то другом. О чем-то, что его гложет. Она сняла очки и протерла их краем блузки. Без очков глаза у нее казались усталыми, с красными прожилками и темными кругами — видимо, она тоже плохо спала последнее время. — Я думала, может, здоровье шалит, — продолжила она. — Предлагала вызвать врача. Он отказывался. Говорил: «Я на пороге чего-то важного, миссис Хилл. Нельзя отвлекаться. Потом, когда закончу, тогда и отдохну». А потом... эта авария. — Вы думаете, это не случайность? — прямо спросила Лили. Сердце у нее колотилось где-то в горле, но голос звучал ровно. Миссис Хилл надела очки обратно и посмотрела на нее в упор. Взгляд у нее был тяжелый, как камень. — Я думаю, мисс Блэквуд, что в этом городе ничего не происходит просто так. И ваш дед это понял. Может, слишком поздно. Может, слишком хорошо. Она встала из-за стола, и Лили увидела, что она ниже, чем казалась сидя, — сухонькая, хрупкая, с чуть сгорбленной спиной. Но в этой хрупкости чувствовалась сила — та особая прочность, которая бывает у старых деревьев, переживших не один ураган. — Пойдемте, я покажу вам кабинет. Ключ у вас есть? — Да. — Лили достала из кармана тот самый ключ — маленький, старый, с изгрызенной бородкой, похожий на те, что в фильмах открывают двери старых замков. Миссис Хилл взяла ключ, повертела в пальцах, рассматривая его так, будто это была не простая железка, а нечто гораздо более значительное. Она поднесла его к свету, сощурилась, изучая бородку, и Лили заметила, как дрогнули ее пальцы. — Странно, — сказала она наконец. — Этот ключ... я помню, когда ваш дед въезжал, у него был другой ключ. Обычный, из жести, плоский, какие в хозяйственном магазине продаются, по доллару за штуку. Я сама ему выдавала. А этот... этот старый. Очень старый. Латунный, ручной работы. Такие делали в начале века. — Может, он нашел его в кабинете? — предположила Лили. — В столе, в ящике? — Может быть. — Миссис Хилл вернула ключ, но в голосе ее не было уверенности. Скорее — попытка убедить себя. — В кабинете много всякого старья. Прежний библиотекарь, мистер Пибоди, работал здесь сорок лет и собирал все подряд. После его смерти остались коробки с бумагами, книги, всякий хлам. Ваш дед их разбирал. Мог и ключ найти. Мог. Они поднялись по лестнице. Лили шла медленно, разглядывая стены. На втором этаже были читальные залы — большие комнаты с высокими окнами, выходящими на парк, с дубовыми столами, покрытыми лаком, который местами стерся до дерева, и стульями с гнутыми спинками. На полках стояли книги — тысячи книг, старых и новых, в одинаковых темных переплетах, с золотым тиснением на корешках. Пахло здесь по-особенному — бумагой, клеем, временем, осевшим на страницы пылью, и еще тем неуловимым запахом, который бывает только в старых библиотеках, — запахом забытых историй. — Красиво, — сказала Лили, останавливаясь перед открытой дверью одного из залов. — Было красиво, — поправила миссис Хилл. — Сейчас уже не то. Денег на ремонт нет, на новые книги тоже. Штат сократили, я одна осталась. Иногда приходят волонтеры, студенты из колледжа, но ненадолго. Им или скучно, или некогда. Молодежи неинтересно сидеть в тишине. Им подавай интернет, видео, игры. А книги... книги теперь не в моде. Она вздохнула и пошла дальше, и в этом вздохе было столько горечи, что Лили захотелось сказать что-то ободряющее. Но что тут скажешь? Правда есть правда — мир меняется, и библиотеки уходят в прошлое вместе с людьми, которые их любили. Третий этаж оказался уже не таким парадным. Лестница сузилась, стены стали проще, без украшений, выкрашенные бледно-зеленой краской, которая местами облупилась. Здесь пахло пылью сильнее, и было холоднее — видимо, отопление сюда почти не доходило, и трубы, покрытые слоем краски, еле теплились. — Вот, — миссис Хилл остановилась перед дверью в конце коридора. — Кабинет вашего деда. Последний в конце. Я не заходила с тех пор... с тех пор, как узнала. Все осталось как было. Я даже уборку не делала — подумала, вы захотите сами. Она помедлила, глядя на дверь, и Лили заметила, как напряглись ее плечи. — Миссис Хилл, — Лили повернулась к ней, — вы сказали, что дед изменился. Как именно? Что он говорил? Что делал? Пожалуйста, это важно. Старая женщина долго молчала, глядя куда-то в сторону, в окно в конце коридора, за которым виднелись голые ветви вяза и серое небо, затянутое тучами. Где-то далеко, на утесе, темнел силуэт Института — даже отсюда, с третьего этажа, он был виден, черный и угрюмый, как надгробный памятник. — Он перестал улыбаться, — сказала она наконец. — Вот что. Раньше он всегда улыбался, когда мы встречались. Шутил, рассказывал смешные истории про свои исследования, про то, как в архивах находит забавные ошибки. А потом... потом у него появилось такое лицо... знаете, как у человека, который увидел то, что не должен был видеть. Который теперь носит это в себе и не знает, что с этим делать. Он стал сутулиться, будто груз на плечи лег. — Он говорил что-то конкретное? Про то, что нашел? — Нет. — Миссис Хилл покачала головой. — Но однажды, недели за две до... до аварии, он спросил меня, верю ли я в призраков. Я засмеялась, сказала, что нет, я женщина практичная, всю жизнь в библиотеке проработала, книги читала, наукой интересовалась, в церковь хожу по воскресеньям, но призраков не видала. А он посмотрел на меня — и я вам скажу, взгляд у него был такой, что мне не по себе стало, — и сказал: «А зря, миссис Хилл. Зря не верите. Иногда то, что мы считаем выдумками, оказывается реальнее, чем этот стол». И постучал по столу костяшками пальцев. Так сильно, что я вздрогнула. Лили почувствовала, как по спине пробежал холодок. Мурашки побежали по рукам, и она поежилась, хотя в коридоре и так было холодно. — Спасибо, — сказала она. — Спасибо, что рассказали. Это действительно важно. — Будьте осторожны, мисс Блэквуд. — Миссис Хилл смотрела на нее серьезно, почти строго, и в этом взгляде читалась материнская тревога, хотя они были чужими людьми. — Ваш дед был умным человеком. Очень умным. И если он испугался того, что нашел, значит, было чего бояться. Я не знаю, что там, в этих бумагах. И не хочу знать. Но вы... вы молоды. У вас вся жизнь впереди. Не стоит ли рисковать ею ради мертвых? — Иногда мертвые — это все, что у нас есть, — тихо ответила Лили. — Иногда они — единственное, что остается. Миссис Хилл вздохнула. Вздох получился глубоким, почти надрывным. — Да, — сказала она. — Наверное, вы правы. Ладно, оставляю вас. Если что-то понадобится — я внизу. Приду через пару часов, проверю, как вы. И... запритесь изнутри. На всякий случай. Здесь бывает всякий народ — студенты, любопытные. Кто их знает. Она развернулась и пошла вниз по лестнице, и шаги ее затихали постепенно, пока не стихли совсем. Лили осталась одна в холодном полумраке коридора. Она проводила взглядом удаляющуюся фигуру, потом повернулась к двери. Обычная дверь, темного дерева, с латунной ручкой, потемневшей от времени и бесчисленных прикосновений. Ничего особенного. Таких дверей сотни в старых зданиях по всей Новой Англии. И все же, глядя на эту дверь, Лили чувствовала странное волнение — будто за ней было не просто помещение, а что-то большее. Порог, за которым начинается правда. Она вставила ключ в замочную скважину. Он вошел с мягким щелчком, повернулся легко, будто маслом смазанный — хотя кто мог смазывать замок после смерти деда? Замок открылся, и дверь приоткрылась сама, словно приглашая войти. Петли не скрипнули — странно для старой двери. Лили толкнула дверь и шагнула внутрь. Первое, что она почувствовала, был запах. Его запах. Он ударил в нос, в горло, в самую глубину легких — горьковатый аромат кофе, смешанный с пылью, старой бумагой и еще чем-то неуловимым, личным, чем пахнут только вещи, принадлежавшие одному человеку долгие годы. Этот запах был здесь, в этом чужом городе, в этой холодной комнате, и он говорил ей: «Он был здесь. Он сидел за этим столом. Он пил этот кофе. Он дышал этим воздухом. Он думал о тебе». Лили зажмурилась на секунду, потому что к горлу подступил ком. Она стояла в дверях, боясь сделать шаг, боясь разрушить это присутствие, эту иллюзию, что дедушка только что вышел на минуту и сейчас вернется, сядет за стол, снимет очки и скажет: «Ну, здравствуй, Лили. Я ждал тебя». Но никто не вернулся. Тишина стояла мертвая, только где-то внизу тикали те самые часы. Она открыла глаза и огляделась. Кабинет оказался небольшим, но уютным — насколько вообще может быть уютным помещение, в котором никто не живет. Одно большое окно выходило на восток, на утес, где, по словам миссис Хилл, стоял Институт Эшфордов — но отсюда его не было видно, только верхушки деревьев и серое небо, затянутое тучами, которые обещали дождь к вечеру. Вдоль стен тянулись стеллажи, забитые книгами, папками, коробками из-под обуви, набитыми бумагами. В углу стоял старый диван, обитый зеленым плюшем — настолько вытертым, что местами виднелась основа, а на подлокотниках темнели пятна, скорее всего от кофе. Посередине комнаты — письменный стол, массивный, дубовый, с поцарапанной столешницей, на которой остались следы от чернил и кругов от чашек. На столе стояла кофеварка. Маленькая, дешевая, с облупившейся краской на ручке — такие продаются в любом супермаркете за двадцать долларов. Рядом — кружка. Лили подошла ближе и взяла ее в руки. Фарфор был холодным, но на дне осталось темное пятно — недопитый кофе, высохший и превратившийся в корку. Она поднесла кружку к лицу, вдохнула. Пахло тем утром, когда он пил этот кофе в последний раз, перед тем как сесть в машину и уехать навсегда. Она поставила кружку на место — осторожно, благоговейно — и оглядела стол. Бумаги. Сотни, тысячи листов бумаги, разложенных стопками, скрепленных скрепками, заложенных закладками из старых конвертов. Некоторые были исписаны от руки — мелким, убористым почерком деда, который Лили знала с детства, по запискам, которые он оставлял ей на холодильнике. Другие — машинописные, ксерокопии старых документов, газетные вырезки, фотографии, выцветшие до коричневого цвета. Лили села в кресло — скрипучее, с протертыми подлокотниками, продавленное его телом за два года — и начала смотреть. Первый час просто перебирала бумаги, пытаясь понять систему. Системы не было. Он работал как одержимый, хватая все подряд, делая заметки на любых клочках, какие попадались под руку. Счета из магазина, оборотная сторона конвертов, старые бланки — все было исписано его карандашом. Он не доверял компьютерам, хотя Лили купила его на прошлое Рождество. «Это для молодых, — сказал он тогда. — Мне бумага нужна. Бумага не врет и не ломается». Но постепенно начала вырисовываться картина. Точнее, не картина даже, а пунктир, по которому можно было проследить ход его мыслей. Дед собирал историю Найтфолла. Всю, с самого основания. Вот папка с надписью «Поселение 1690-е» — внутри копии старых карт, снятые в архиве штата, списки первых поселенцев, выписанные из церковных книг, письма — трудные для чтения, с архаичными оборотами. Вот «Церковные записи 1700-1800» — выписки из метрических книг, рождения, смерти, браки, аккуратно переписанные от руки. Вот «Эшфорды» — самая толстая папка, перевязанная бечёвкой, с множеством закладок. Лили развязала бечевку и углубилась в содержимое. Семья Эшфордов, судя по записям, была одной из первых в Найтфолле. Они приехали в 1705 году из Бостона, купили большой участок земли на утесе, построили дом — добротный, из красного кирпича, с видом на океан. Дом этот потом, в 1824 году, был продан штату Мэн и превращен в Институт для душевнобольных — лечебницу для безнадежных, куда свозили пациентов со всего побережья. Но сами Эшфорды оставались в городе еще лет пятьдесят, пока род не пресекся. Последний из них, Натаниэль, умер в 1876 году в возрасте сорока двух лет при загадочных обстоятельствах. Он сделал множество выписок о каждом из Эшфордов. Особенно его интересовал именно Натаниэль — последний, умерший молодым. Причина смерти в официальных документах значилась как «помешательство, осложненное истощением». Рядом с этой записью карандашом приписал: «Проверить архив Института. Возможно, был пациентом? Или убит? Или что-то еще?» Лили перелистывала страницу за страницей, и постепенно ее начала пробирать дрожь. Не от холода — в комнате и правда было прохладно, батареи еле грели, — но дрожь шла изнутри, из самого позвоночника. Он писал об Институте Эшфордов так, будто это было не просто лечебное заведение, а нечто гораздо более темное. Место, где стены помнят крики, а полы — кровь. Вот вырезка из газеты «Найтфолл Кроникл» за 1912 год. Газета давно закрылась, но дед где-то раздобыл подшивку. Заметка на третьей полосе, мелким шрифтом, без заголовка: «Необычный случай в Институте Эшфордов. Трое пациентов мужского отделения внезапно потеряли способность говорить. Врачи теряются в догадках. Предполагается, что причиной мог стать сильный испуг во время грозы, разразившейся над городом в ночь с 12 на 13 сентября. Состояние пациентов стабильное, но голос к ним не возвращается. Администрация Института от комментариев отказывается». Рядом дед приписал красными чернилами: «Санитары. Карцер. Сайлас Кроу. Проверить списки персонала и пациентов за 1910-1915». Лили нахмурилась. Сайлас Кроу. Имя появилось впервые — но явно не случайно. Она перелистнула страницу и нашла другую вырезку, 1918 года: «Эпидемия испанского гриппа унесла жизни двадцати трех пациентов Института Эшфордов. Среди погибших — неизвестный молодой человек, предположительно сирота из Бостона, поступивший в 1904 году. Ввиду отсутствия документов и родственников, тело было захоронено на кладбище при Институте». И снова приписка, на этот раз карандашом, торопливым, почти неразборчивым почерком: «Неизвестный? С.К.? Тело не найдено. Кладбище заброшено, могилы не идентифицированы. Кто он?» — Что ты искал, дедушка? — прошептала Лили вслух, и голос ее прозвучал глухо в тишине комнаты. — Кто такой этот Сайлас Кроу? И при чем здесь какие-то немые пациенты? В папке было еще много всего. Статистика смертности в Институте по годам — он свел ее в таблицу, и цифры росли почему-то не зимой, как следовало бы ожидать, а осенью. Списки персонала — длинные, с пометками. Жалобы родственников на «жестокое обращение», датированные еще 1890-ми годами. Заметки о пожаре 1949 года, который уничтожил большую часть здания — официально причиной назвали неисправность проводки, но приписка гласила: «Поджог? Кто и зачем?» И снова — упоминания о «немом пациенте», о «странной тишине» в крыле С, о том, как санитары боялись заходить туда после заката. Один из свидетелей, чьи показания дед где-то раздобыл, говорил: «Там было тихо. Всегда тихо. Даже когда пациентов туда заводили — они замолкали. Как будто воздух там другой. Как будто кто-то забирал звуки». Лили потерла затекшую шею и посмотрела в окно. Наступал вечер — небо темнело, тучи сгущались, и первые капли дождя начали стучать по стеклу. Она просидела за столом несколько часов, не замечая времени, поглощенная этими бумагами, этими голосами из прошлого. Часы внизу пробили четыре раза. Лили подняла голову и поняла, что в комнате стало совсем сумрачно. Пора было включать свет — если только лампочка работает. Встала, разминая затекшую спину, и подошла к окну. Вид открывался на задний двор библиотеки, на заросли кустарника, на темнеющий лес вдалеке. И там, за лесом, на фоне серого неба, она увидела его — темный силуэт на утесе. Институт Эшфордов. Даже отсюда, с расстояния в несколько миль, он выглядел угрожающе — черные развалины, острые шпили, пустые окна, в которых, казалось, застыла тьма. Он стоял на самом краю земли, будто сторожил что-то, и дождь хлестал его стены, стекая по кирпичам черными потоками. Лили показалось, что здание смотрит на нее в ответ — тысячами пустых глазниц, в которых когда-то были стекла. Она смотрела на него и думала о дедушке, который смотрел на то же самое каждый день из этого окна. О чем он думал? Что чувствовал? Знал ли, что скоро погибнет? Или уже тогда, глядя на эти развалины, понимал, что обратной дороги нет? Внизу хлопнула дверь. Лили вздрогнула и отшатнулась от окна. — Мисс Блэквуд! — донесся голос миссис Хилл, усиленный акустикой лестницы. — Вы там? Шериф приехал! — Да, иду! — крикнула Лили. Она быстро оглядела комнату, решая, что взять с собой. Брать все было нельзя — слишком много, рюкзак не вместит. Нужно было выбрать самое важное, то, что можно изучить в мотеле, пока не стемнело окончательно. Она собрала самые важные, на ее взгляд, папки — те, что были связаны с Институтом и с загадочным Сайласом Кроу. «Эшфорды», «Инцидент 1912», «Персонал», «Пожар 1949». Добавила несколько газетных вырезок, которые показались особенно интересными. Все это она аккуратно сложила в рюкзак, стараясь не помять и не порвать. Остальное оставила на столе. Вернется завтра и продолжит. У нее теперь много времени — столько, сколько понадобится. Перед уходом она еще раз оглядела комнату. Задержала взгляд на кофеварке, на кружке, на стопке бумаг. И вдруг заметила то, чего не видела раньше — маленькую фотографию, приколотую к стене над столом, в тени, куда не падал свет. Лили подошла ближе. Это была старая фотография, выцветшая, с рваным краем — будто ее вырвали из альбома, а не вырезали аккуратно. На ней была группа людей — пациенты Института, судя по казенной одежде, вперемешку с санитарами в белых халатах. Они стояли перед главным входом, щурясь на солнце, которое давно выцвело на снимке. Датировка внизу, на обратной стороне, гласила: «Институт Эшфордов, 1912 год. Групповой снимок персонала и пациентов». Лили вгляделась в лица. Обычные лица, усталые, испуганные, равнодушные. Кто-то смотрел в объектив, кто-то — в сторону, кто-то — в землю. И вдруг она увидела его. В заднем ряду, чуть в стороне от остальных, стоял молодой человек — высокий, худой, с темными волосами до плеч, которые падали на лицо, закрывая часть лба. Он был одет не так, как остальные пациенты — на нем был темный сюртук, не по размеру большой, и белая рубашка без воротника. Он смотрел не в объектив, а куда-то в сторону, за кадр, и в этом взгляде было что-то... что-то, от чего у Лили перехватило дыхание. Она не могла объяснить, что именно. Просто в этом лице, в этой фигуре было что-то неправильное. Слишком прямо стоял, слишком спокойно смотрел, слишком выделялся среди остальных. Как будто он был не частью этой группы, а наблюдателем, случайно попавшим в кадр. Как будто он знал что-то, чего не знали другие. Рядом с ним, на самом краю фотографии, стоял молодой санитар — коренастый, с грубым лицом и маленькими злыми глазами, которые даже на выцветшем снимке казались недобрыми. И почему-то Лили показалось, что она знает это лицо. Где-то видела, мельком, краем глаза. Но где? Когда? Она отлепила фотографию от стены — скрепка, которой она была приколота, звякнула и упала на пол — и сунула в рюкзак, к папкам. Сердце колотилось где-то в горле. Этот взгляд, этот человек... Она должна была узнать, кто он. Внизу ее ждала миссис Хилл. — Нашли что-нибудь интересное? — спросила она, заглядывая в рюкзак, но без любопытства, скорее из вежливости. — Не знаю, — честно ответила Лили. — Пока не знаю. Мне нужно время, чтобы разобраться. Очень много бумаг. — Время у вас есть, — сказала миссис Хилл. — Кабинет оплачен до конца месяца. Можете работать сколько нужно, хоть с утра до вечера. Я ключ оставлю под ковриком, если меня не будет. — Спасибо. — Шериф просил передать, что ждет вас в машине. Хочет поговорить насчет... насчет похорон. Вашего деда. Лили кивнула. Она почти забыла о похоронах. О том, что нужно хоронить, что есть бумаги, процедуры, формальности, гроб, священник, кладбище. Все это казалось таким далеким от тех тайн, которые она только что обнаружила. — Я приду, — сказала она. — И еще, — миссис Хилл помедлила, словно решая, говорить или нет. — В городе есть пансионат «Ивовая роща». На выезде, сразу за заправкой, не ошибетесь. Там живет один старик... Эммет Браун. Ему уже под восемьдесят, если не больше. Он раньше работал в Институте, санитаром, еще до войны. Ваш дед часто его навещал, раз в неделю точно ездил. Может, вам стоит с ним поговорить. Лили насторожилась. Санитар. Институт. Эммет Браун. — Почему вы думаете, что мне стоит с ним поговорить? — Потому что он последний, кто помнит те времена, — тихо сказала миссис Хилл. — И потому что ваш дед после разговоров с ним становился... сам не свой. Бледный, молчаливый, руки дрожали. Я думаю, старик ему что-то рассказывал. Что-то важное. Что-то, что его напугало. А может, и не рассказывал, а показывал. Кто знает. Лили кивнула, запоминая название. — Спасибо, — искренне сказала она. — Спасибо за все. За помощь, за заботу, за то, что были рядом с ним. — Не за что. — Миссис Хилл улыбнулась — впервые за весь день. Улыбка у нее оказалась теплой, почти молодой, и морщины вокруг глаз собрались лучиками. — Приходите завтра. Я вам чай заварю. Настоящий, не из пакетиков, с бергамотом. Ваш дедушка любил такой. Посидим, поговорим. Я еще много чего могу рассказать. — Обязательно приду. Лили вышла из библиотеки в сумерки. Дождь уже начался — мелкий, противный, холодный, какой бывает только в Новой Англии в конце октября. Он не лил, а моросил, пробираясь за воротник, заставляя щуриться и зябко кутаться в куртку. Город внизу уже зажег огни — редкие, тусклые, разбросанные по холмам, как светлячки в траве. Где-то лаяла собака — надрывно, долго, будто на что-то жаловалась. Где-то хлопнула дверь машины. Пахло дымом из труб — в Найтфолле топили печи, готовясь к зиме, и этот запал смешивался с влажностью, создавая странный, терпкий аромат, от которого щипало в носу. Она спустилась по каменным ступеням — дождь сделал их скользкими, пришлось держаться за перила — и пошла в сторону патрульной машины, которая ждала у подножия холма. Рюкзак с фотографией и папками тянул плечи, но внутри было легко. Впервые за долгое время Лили знала, что делать дальше. Она найдет Эммета Брауна. Она поговорит с ним. Она узнает, что случилось с ее дедушкой. И, может быть, поймет, кто такой этот странный молодой человек с фотографии 1912 года, который смотрит куда-то в сторону, будто видит то, чего не видят другие. Машина шерифа мигнула фарами, приглашая. Лили ускорила шаг, втягивая голову в плечи от дождя. Впереди была долгая ночь — и, возможно, ответы на вопросы, которые она боялась задавать.