глава 8. исчезнуть, чтобы остаться.

      тихо тикали часы в узком коридоре дома семьи Чон, на синем стекле теснились узоры мороза. Красавица запрыгнула на тумбочку и, словно зачарованная, смотрела в окно.       за последнее время это место стало её излюбленным, потому что выходить на улицу в холод не хотелось, а знать, что там происходит, было жизненно необходимо.       приспособилась к жизни с родителями Хосока кошка быстро, правда, оставалось странное щемящее чувство, что мерная, тихая жизнь — это не в её духе. неудивительно, ведь Красавица пережила настоящий штурм любвеобильности к своей персоне в общежитии, где обитали ребята.       там она была не просто животным, она была центром вселенной: её тискали, таскали на руках, плечах, укладывали спать, кормили с рук деликатесами, которые кошка и не мечтала попробовать в этой жизни. каждый из парней считал своим долгом завоевать её расположение, но животное было не из тех, кто тает от изоблия внимания.       в общежитии вечно было тесно, шумно и пахло сразу всем: кофе и разным травянистым чаем, мужским потом, шампунем и ещё чем-то молодым, резким, что било в нос и заставляло сердце биться чаще. по ночам могли раздаваться звуки игры на гитаре или пианино, звуки споров о музыке, о бытовых вещах.       Красавица скучала по ним. без сомнения, парни тоже тосковали по ней.       — нет, ты только глянь, — послышался оживлённый голос мамы из комнаты. — сын, ты в центре… ты как будто паришь. я пересматривала видео три раза подряд, у меня до сих пор мурашки по коже.       Хосок частенько звонил родителям после концерта, и это стало, своего рода, традицией. он делился эмоциями, ощущал поддержку и таким образом компенсировал свою вечную занятость, разрывы между гастролями и редкие визиты домой.       отец сидел рядом и медленно кивал, ожидая, пока его ненаглядная выплеснет эмоции и он сможет поговорить с сыном. казалось, его очередь ещё долго не настанет, ибо мама Хосока говорила без остановки, перебивая саму себя, то смеялась, то всхлипывала.       — ма-ам, ну хватит, — донёсся из динамика голос Хосока, тёплый, чуть хриплый после концерта. — ты меня смущаешь. я же просто делал свою работу.       — просто делал работу? — возмутилась она, прижимая телефон к уху так, будто хотела вжаться в него всем телом. — сынок, ты там людей с ног сшибал! они стояли и плакали. я видела! ты понимаешь, что с ними делаешь?       — это они меня вдохновляют, — мягко ответил сын, и в голосе его послышалась улыбка. — без них ничего бы не было. без вас, без ребят, без всех, кто приходит на концерты.       отец, наконец, не выдержал и осторожно вытянул телефон из рук жены, которая уже собиралась снова заговорить.       — дай и мне слово сказать, — пробормотал он, прижимая трубку к уху. — Хосок-а, как ты там? не переутомляешься? у тебя голос уставший какой-то, ты спишь вообще?       — пап, всё хорошо, — засмеялся Хосок, и этот смех был лёгкий, свободный. — у нас сейчас перерыв между концертами, пару дней отдыха. так что я высыпаюсь, даже завтракаю нормально, не переживай.       — ну-ну, — отец хмыкнул, хотя в голосе его слышалась неподдельная гордость. — а мы тут с мамой на прошлой неделе перебирали твои старые вещи. нашли тут твою капсулу времени.       — о! — протянул Хосок и заговорил громче, и динамик слегка захрипел от звука, — правда? без меня не вскрывайте!       — конечно, сынок, — начал отец, возвращая телефон к своему уху, — ты только… береги себя. я знаю, что ты сильный, что ты можешь всё. но мы с мамой беспокоимся. ты там на сцене такой лёгкий, а жизнь тяжёлая. ты не забывай, что у тебя есть дом, что мы всегда тебя ждём.       — пап, — голос Хосока стал чуть глубже, серьёзнее, — я помню об этом каждый день. дом — это то, что держит меня на земле. и вы. поэтому я стараюсь, чтобы вы гордились.       — мы гордимся, — выдохнул отец. — ты себе даже не представляешь как сильно.       мама снова потянулась к телефону, но в этот раз не для того, чтобы отобрать, а чтобы положить ладонь на руку мужа и чувствовать, как он сжимает трубку, будто самого сына обнимает.       — ладно, — Хосок вздохнул, и в голосе его послышались нотки сожаления. — я должен бежать. ребята уже собираются на ужин, завтра перелёт. я позвоню вам, как только будет возможность, хорошо? не скучайте там без меня. и... мам, пап, я вас очень люблю.       — мы тебя тоже любим, — почти в унисон ответили родители.

***

      он молчал, глядя на экран, где Хосок в облегающем чёрном костюме делал то, что умел лучше всего, — двигался так, будто его тело знало язык, недоступный другим. плечи, которые когда-то были узкими и угловатыми, теперь ловко держали ритм; ноги, помнившие школьные швыряния рюкзака в угол, теперь вычерчивали идеальные линии на гладком полу сцены. отец молчал, но Красавица, сидевшая на тумбочке в коридоре, краем уха улавливала его дыхание — тяжёлое, как у человека, который пытается проглотить слезу, не подав виду.       — когда наш мальчик впервые сказал, что хочет танцевать, я думал, это пройдёт, — тихо проговорил отец, отрывая взгляд от экрана. — помнишь? мы тогда сидели на кухне, он прибежал из школы, красный, с мокрыми волосами, и выдал: «хочу на танцы». Я глупость сказал, что танцы — для девочек.       — а Хосок-а ответил: «а ты посмотри», — подхватила мама, и в голосе её зазвенела улыбка. — и вручил тебе диск с записью школьного концерта. не забуду твоего выражения лица в этот миг.       — да, — хрипло сказал он и снова уставился в планшет. — с того вечера я не задавал ему больше вопросов.       — он же в детстве был весь в синяках, — продолжил отец, усаживаясь на стул. — помнишь, разбил коленку во дворе, прибегает ревёт, а потом надевает старые наушники и начинает танцевать под какую-то там музыку, боль забыл моментально.       — а в старших классах он похудел сильно, — добавила мама. — тарелки не доедал, сидел часами в своей комнате, включит музыку и повторяет одни и те же движения. я боялась, что он себя изводит. а он просто хотел… хотел быть лучшим.       отец кивнул и провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость.       — мне всегда казалось, что у нас с ним мало общего, — сказал он. — я — цифры, чертежи, скучная работа. Хосок — воздух, движение, сцена. но сейчас всё иначе, в нём я вижу себя. вижу ту же упёртость, дурость — когда он не сдаётся, даже если мир говорит, что у него ничего не выйдет.       мама положила свою ладонь поверх его руки и они просидели так долго, листая фотографии с прошедшего концерта, задерживаясь на кадрах, где Хосок застыл в прыжке, будто не подчиняясь силе тяжести.       Красавица тем временем зевнула, показав розовый язычок, и перевела взгляд с заснеженного окна на дверь комнаты. она слышала, как родители говорили о сыне, как теплота их голосов набирает обороты, стоит лишь потянуть за клубок пол названием «воспоминания».

***

      дни текли один за другим, похожие, как две капли воды. мама кормила Красавицу три раза в день, строго по часам, и кошка, хоть и оценила стабильность, иногда ловила себя на мысли, что ей не хватает того безумного графика, когда кормили в два часа ночи, потому что Чимин просыпался и брёл на кухню за водой, или когда Тэхён скармливал ей кусочек своей пиццы.       родители Хосока были людьми размеренными, они привыкли к порядку, и животное, само того не желая, начало вписываться в этот порядок. Красавица знала, что в семь утра отец заваривает кофе и читает новости, а мама хлопочет на кухне, что в три часа дня включают телевизор, и можно устроиться на подлокотнике дивана, грея бок о тёплое человеческое плечо, а вечером, только за окном начнёт темнеть, могут прийти соседи и засидеться до поздна.       это произошло где-то через месяц. протяжный мамин голос раздался с порога, а подслеповатые глаза искали кошку. женщина налила молоко в мисочку, поставила на пол и, зная, что Красавица предпочитает есть в одиночестве, прошла к уютному диванчику и принялась вязать крючком плед.       пушистый зверь не показался и после того, как женщина закончила очередной ряд, и после второго, и после того, как солнце переползло с подоконника на стену, оставляя за собой тёплые, но уже не такие яркие пятна. мама отложила вязание, прищурилась, всматриваясь в полумрак коридора: мисочка стояла нетронутой — молоко уже покрылось тонкой плёнкой.       — Красавица? — позвала она, и голос её, обычно мягкий и певучий, теперь звучал с хрипотцой, которую она сама не узнавала. — кис-кис-кис...       никакого ответа. ни шороха лап по полу, ни привычного мурлыканья, ни даже намёка на движение в углах, где кошка любила прятаться, когда её одолевала кошачья меланхолия.       мама встала, отложила крючок и медленно, будто боясь спугнуть само присутствие кошки, прошла по коридору. она заглянула в гостиную — диван был пуст, подушка ещё хранила вмятину от рыжего бока, но сама Красавица исчезла. затем заглянула на кухню — под столом никого, на подоконнике тоже. в спальню — там пахло холодом из приоткрытой форточки, но кошачьей шерсти на покрывале не было. туалетная комната, ванная, кладовка — везде пусто!       женщина остановилась у порога и прижала ладонь к груди, где сердце билось часто-часто, как испуганная птица о клетку. она перебрала в голове все возможные места, куда могла забиться кошка: старый шкаф в прихожей, где висели зимние пальто, коробка с новогодними игрушками на антресолях, тёплое место за батареей. но, проверив абсолютно все подобные места, никого найдено не было.       и тогда в груди поселился холод, точно такой же, как мороз на стекле.       — дорогой! — крикнула она, и голос её сорвался на тонкую, дрожащую ноту. — Гванён, иди сюда!       отец появился в проёме двери с газетой в руках, но, увидев лицо жены, сразу опустил её. он всегда умел читать её состояние по одному только взгляду. сейчас в её глазах было то самое выражение, какое он видел всего несколько раз за все годы их брака: растерянность, смешанная с ужасом.       — что случилось? — спросил он, уже зная ответ. он сам чувствовал эту пустоту, которая заполнила дом, как вода заполняет трюм тонущего корабля.       — Красавицы нет, — выдохнула мама, и слёзы, которые она сдерживала весь день, хлынули потоком, смывая всю её обычную сдержанность. — я звала, и искала, я везде посмотрела.       он прошёл по дому, повторяя её маршрут, но с мужской обстоятельностью: заглянул за каждый шкаф, под каждую кровать, проверил все углы, куда она могла бы забиться. мужчина даже открыл стиральную машину и заглянул в духовку — на всякий случай. ничего.       они вышли во двор, на ходу натягивая пальто поверх домашней одежды. холод тут же впился в лица колючими иглами, но они не чувствовали его, разгорячённые. мама звала охрипшим голосом, обходя соседние дома, заглядывая через заборы, забираясь в сугробы. отец молча шёл рядом, вглядываясь в каждую тень, в каждый тёмный угол, где могла бы укрыться рыжая точка, и в его молчании было что-то тяжёлое, как камень, который он нёс в груди. соседи, выглядывающие из окон, качали головами; кто-то предложил помощь, кто-то сказал, что видел похожую кошку у магазина, и родители бежали туда, сбивая дыхание, но находили лишь чужого, незнакомого кота, который смотрел на них настороженно и уходил в снег.       к вечеру, продрогшие, с красными глазами и с единственной мыслью в голове, они вернулись в опустевший дом. мама села на диван и уставилась на тумбочку в коридоре, где Красавица проводила каждое утро, глядя на морозные узоры; отец стоял у окна и смотрел, как темнеет небо, как зажигаются первые звёзды, как снег падает и падает, засыпая всё вокруг белым, равнодушным покрывалом.