глава 9. Кан Мирэ.

      я не сбежала, как планировала, а крупно облажалась.       всё случилось крайне неожиданно. я проснулась как ни в чём не бывало и осознала, что превратилась обратно в человека не по своей воле.       утро не предвещало беды: я лежала на подоконнике в доме родителей Хосока, прижимаясь боком к холодному стеклу, и рассеянно смотрела, как снег лениво оседает на голых ветках яблони. из кухни доносился мерный перестук — мама нарезала что-то к завтраку, иногда звенела посудой, напевая под нос старую мелодию. отец шуршал газетными страницами, изредка кряхтел и комментировал погоду или новости, но слова сливались в однородный, сонный гул. в этом размеренном шуме было что-то убаюкивающее, почти гипнотическое — обычная жизнь, в которой нет места спешке и тревогам. я свернулась клубочком, уткнувшись носом в собственный хвост, и позволила себе провалиться в сон.       мне редко снились кошмары, да и вещие сны вообще не были моей историей. но в это утро я видела сновидение, от которого нельзя было не проснуться с бешено колотящимся сердцем.       общежитие ребят, тот же свет, гостиная, те же диваны, на которых мы валялись вечерами. Чонгук сидел на полу и учил меня командам — я, как дурочка, послушно подавала лапу, потому что не могла отказать его щенячьим глазам. Чимин смеялся, уткнувшись лицом в подушку, Тэхён снимал всё на телефон, а где-то в дверях стоял Юнги и улыбался.       а потом всё изменилось. картинка обрела тревожные краски, что-то было не так.       Чонгук вдруг замер. его улыбка медленно сползла, и в глазах появилось что-то новое — не растерянность даже, а понимание. он смотрел на меня, и я видела, как в его голове складываются кусочки пазла.       — ты ведь не просто кошка, да? — спросил он тихо.       я застыла. лапа замерла в воздухе.       — Гук, что ты такое говоришь? — Чимин поднял голову, пытаясь улыбнуться, но в голосе его уже звучала тревога.       — посмотри на неё, — Чонгук не сводил с меня глаз. — посмотри, как она смотрит. причём, всегда. будто всё понимает, слушает. будто она — не кошка.       Тэхён опустил телефон. он переводил взгляд с Чонгука на меня, и на его лице медленно проступало осознание. Юнги нахмурился, стоя совершенно неподвижно, глядел на меня так, словно видел насквозь, и в его молчании было что-то страшное.       — что ты знаешь? — спросил он, и голос его был ровным, но я слышала, как он дрожит.       я открыла рот, желая высказать протест на это заявление, сказать, что это всё ошибка. но из моего горла вырвался не протяжное мяу, а шёпот. самый настоящий человеческий шёпот.       — я… я не хотела…       и они услышали. все разом. комната взорвалась тишиной — Чонгук отшатнулся от меня, будто я ударила его, Чимин вскочил, опрокинув подушку, Тэхён выронил телефон, и тот глухо стукнулся о пол. только Юнги остался неподвижным. он не сводил глаз с меня долго, слишком долго, и в них не было ни гнева, ни отвращения — лишь боль. он смотрел так, будто я разбила что-то хрупкое, что он долго собирал по кусочкам, и теперь это уже не склеить.       — это всё было ложью? — спросил Юнги, и в голосе его не было привычной хрипотцы. только ледяная ровность, от которой у меня свело живот. он смотрел на меня так, будто видел впервые. будто все те вечера, когда я лежала у него под боком, все те тихие «моя хорошая» — ничего не значили. будто я просто стёрлась из его памяти, как грязь с подошвы.       я проснулась с немым криком и поняла, что лежу на полу, голая, замёрзшая до костей, и что мои руки — это человеческие руки, с пальцами, с ногтями. с кожей, которая мгновенно покрылась мурашками от декабрьского холода.       сев, я машинально обхватила себя руками, и кроме ритма своего сердца не слышала ничего. пальцы сами скользнули по длинным спутанным прядям, зарылись в них и сжали.       — нет, нет, нет, — шептала я, вскакивая на ноги. — только не сейчас. только не здесь.       меня охватила паника — я металась по комнате, не находя в ней ничего родного. эти стены, некогда казавшиеся мне непреодолимо высокими, нынче стали просто пресными поверхностями, а кровать, мое тёплое место рядом с Хосоком, высилась предо мной глумливым великаном. и в тот миг, когда я окончательно растеряла все ориентиры, за дверью послышались шаги.       — Красавица? — голос мамы, мягкий, певучий. — кис-кис-кис, где ты, моя хорошая?       я застыла на месте, но сердце не желало униматься — оно колотилось где-то в ушах, и мне чудилось, что этот стук разносится по всей округе. однако долго стоять я не могла: страх подхватил меня и понёс по комнате в лихорадочных поисках одежды. вопрос был абсурдным, но оттого ещё более пугающим: где мне здесь её взять?       — Красавица? — голос приближался.       старый шкаф с приоткрытой створкой принял в свои недра — мне удалось забиться в самый угол, зарывшись в ворох простыней и пледов. из щели между дверцами отлично просматривалась комната, и вот в неё шагнула женщина: маленькая, тёплая, с сединой и лучистыми морщинками. её взгляд скользнул по стенам, нырнул под кровать, задержался на шторах — и вместе с этим движением таяла её улыбка, уступая место сначала растерянности, а затем и настоящей встревоженности.       — Красавица? — позвала она опять, и в голосе её послышалась нотка, от которой у меня сжалось сердце.        — Гванён! — крикнула она громче. — иди сюда скорее!       я сидела в шкафу, прижимая колени к груди, и не дышала. когда отец вошёл в комнату, я увидела его лицо — спокойное, но с уже залегшей тревогой в глазах. мужчина обошёл комнату, заглянул в те же места, что и жена, и я слышала, как они переговариваются тихими голосами.       — может, вышла на улицу? — предполагал отец.       — я закрывала все двери, — отвечала мама.       — она никогда не просилась наружу. она же домашняя, Гванён.       — может, залезла куда-то в кладовке? ты там смотрела?       — смотрела! везде смотрела.       они вышли, оставив дверь приоткрытой, и я, наконец, выдохнула. но выдох этот был полон отчаяния. что мне делать? я не могла выйти к ним в таком виде. я не могла объяснить, что кошка, которую они приютили и полюбили, — это я, Кан Мирэ, бездомная девушка, которая всего лишь хотела выжить. я сидела в шкафу и слушала, как мама продолжает звать меня по всему дому, как голос её становится всё более встревоженным, как отец молча обходит двор, заглядывая в каждый угол, в каждый сугроб.       я слышала, как они вышли на улицу, и голоса их удалялись, таяли в морозном воздухе. я вылезла из шкафа, подошла к окну и увидела их — две маленькие фигурки в тёмных пальто, которые брели по заснеженной улице, иногда останавливаясь, чтобы позвать или заглянуть в чей-то двор. я отвернулась. слёзы текли по щекам, и я не могла их остановить.       — простите, — шептала я. — простите меня. я не хотела.       бесконечно тянулись минуты в этом тесном убежище. найденный в шкафу старый халат оказался великоват и колюч, но всё же укрыл наготу — и это было единственным утешением. прислонившись спиной к холодной стене, сидя на полу, в голове раз за разом всплывали всё те же безрадостные пути. откровенность? не поверят. бегство? но куда идти босиком по декабрьскому снегу, без копейки в кармане и без единого документа, доказывающего, что ты существуешь?       бабушка, ну почему ты не предупредила меня, что дар может уйти в самый неподходящий момент? почему ты не сказала, что он не вечный, что он — не моя вторая кожа, а лишь прихоть судьбы, которая однажды может исчезнуть?       я внезапно вспомнила её слова: «люди, которые становятся кошками, должны быть честными людьми. иначе дар уйдёт». я думала, она говорила о воровстве, о том, чтобы не использовать способность во вред другим. но теперь я понимала — она говорила о правде. о том, что нельзя врать тем, кто тебя любит. о том, что ложь разрушает.       — я хочу обратно, — прошептала я в пустоту. — я хочу быть кошкой. я хочу к ним.       вечером родители вернулись. я слышала, как хлопнула входная дверь, как мама скинула пальто, как отец прошёл на кухню и включил чайник. их голоса были тихими, усталыми, и в них не было надежды.       — мы обошли всю деревню, — сказал отец. — никто не видел.       — может, она ушла в лес? — голос мамы дрожал. — там же волки, Гванён. она замёрзнет или что хуже…       — она умная кошка, — успокаивал он, но в его голосе я слышала ту же тревогу. — обязательно вернётся. кошки часто уходят, а потом возвращаются.       я сидела в их комнате, в их доме, закутанная в старый халат, и понимала, что ждать — единственное, что мне остаётся, но внутри всё кипело от невозможности просто сидеть сложа руки. встав, я подошла к шкафу, где висела одежда, и поняла, что выбора у меня нет: старый отцовский пуховик, слишком большой, висящий на мне мешком, но тёплый, я натянула поверх халата, а в прихожей нашла растоптанные валенки — некрасивые, но хоть какие-то. стараясь не шуметь, я приоткрыла входную дверь и ринулась в ночь.       снег звонко захрустел под ногами, когда я вышла за калитку и побрела по пустой улице, где фонари горели тускло, роняя на сугробы золотистые пятна света. я понятия не имела, куда иду, но внутри меня жила твёрдая уверенность: здесь оставаться нельзя.       я уйду. так будет лучше.       я ковыляла, обхватив себя руками, и думала о том, что в этой жизни у меня никогда не было права быть слабой — ни в детстве, ни взрослой, ни на улице, где выживание стало единственным правилом. я всегда должна была приспосабливаться, находить выход, и сейчас настал тот самый момент, когда я снова обязана это сделать.       мысли сами собой потянулись к парням: к Чонгуку, который каждую ночь притягивал меня к себе и шептал что-то ласковое; к Чимину, всегда уступавшему мне лучшее место на своих коленях; к Тэхёну, снимавшему меня так, будто я была звездой; к Хосоку, который привёз меня сюда, в этот дом, к своим родителям; к Джину, ворчавшему и кормившему меня с руки; к Намджуну, который мог выгнать, но разрешил остаться; к Юнги, который молчал, но всегда был рядом. я вспоминала, как он взял меня на руки, когда я упала со шторы, как погладил и сказал: «ну что, мелкая, доигралась?», как потом уложил рядом с собой и шепнул: «спи», — и как я лежала у его бока, чувствуя, что впервые за долгое время мне никуда не надо бежать.       я люблю их всех. каждое их дурацкое «Красавица», каждую бессонную ночь, каждый случайный взгляд. и я сбегаю от них — снова, — потому что боюсь, что правда всё разрушит.       я дошла до автобусной остановки и села на холодную скамейку, вокруг — ни души, только снег и тишина, и я сидела, не зная чего жду — может, первого автобуса до Сеула, может, чуда, может, того, что дар вернётся и я снова стану кошкой, и тогда побегу обратно в тёплый дом, к людям, которые меня любят. однако дар не возвращался, и тогда я разревелась в голос — там, на пустой автобусной остановке, в огромном пуховике и валенках, я плакала так, как не плакала, кажется, никогда: по бабушке, по дому, по своей дурацкой кошачьей жизни, по семерым парням, которые никогда не узнают правды, и по родителям Хосока, которые, наверное, до сих пор ищут свою любимую Красавицу. я плакала по себе, потому что снова осталась одна, и мне было так страшно, так пусто, так холодно, что казалось — внутри меня не осталось ничего, кроме этой выжженной пустоты.       автобус пришёл через полчаса, я села в самый конец, забилась в угол и глядела в тёмное окно, за которым проплывали огни деревни, а потом поля и леса — я ехала в Сеул, к мосту, к набережной, к тому месту, где когда-то начиналась моя история. единственно, что я знала: я не могу вернуться, не могу объяснить, не могу рассказать правду.       дар ушёл, а вместе с ним — и моя связь с ними.