Часть 23

Чочо Акимичи больше не боялась зеркал. Она поправляла ворот кимоно перед выходом, одновременно удерживая на бедре маленькую девочку с растрёпанными кудрями. — Мам, — возмущённо сказала та, — ты опять меня сжимаешь! — Потому что ты вертишься, — фыркнула Чочо. — Вся в отца. Из кухни донёсся смех. Боруто Узумаки стоял у стола, пытаясь одновременно завязать хитай сыну и не пролить чай. — Я слышал, — сказал он. — И вообще, я был спокойным ребёнком. — Ложь, — лениво бросил Шикадай Нара, сидя у окна. — Абсолютная. — Ты вообще зачем пришёл так рано? — прищурился Боруто. — Проверяю, как живут люди, которые всё-таки научились взрослеть, — пожал плечами Шикадай. Чочо улыбнулась. Спокойно. Без напряжения. Без желания быть «правильной». Они Их брак не был громким. Без легенд. Без «все говорили, что не получится». Он был тихим и честным. Боруто больше не шутил за счёт других. Не потому что боялся — потому что не хотел. Чочо больше не терпела. Не потому что стала жёсткой — потому что знала цену себе. Они ссорились. Иногда тяжело. Но больше никто не исчезал. Никто не становился меньше, чтобы другому было удобнее. Дети Их сын был упрямым и быстрым. Дочь — сильной и шумной. — Ты никогда не говоришь им, какими они должны быть, — как-то заметила Хината Хьюга, наблюдая, как Чочо смеётся вместе с детьми. — Я знаю, как это больно, — ответила Чочо просто. — Пусть они сначала узнают, какими хотят. Боруто слушал это со стороны. И каждый раз думал одно и то же: Она выбрала меня не потому, что я был её первой любовью. А потому что я стал человеком, рядом с которым можно жить. Вечером Когда дом стих, дети уснули, а деревня за окном погрузилась в тёплый полумрак, Чочо вышла на веранду. Боруто сел рядом. — Ты счастлива? — спросил он тихо. Она подумала. — Да, — сказала она наконец. — Но не потому что всё идеально. А потому что я больше не боюсь быть собой. И ты рядом — не выше, не впереди. Просто рядом. Он взял её за руку. — Спасибо, что однажды не исчезла. Чочо усмехнулась. — Спасибо, что однажды перестал ломать. Они сидели молча. И в этой тишине не было боли. Только жизнь — живая, неровная, настоящая.