Часть 36

Неделя после Дня святого Валентина прошла в странном оцепенении, когда Люмин существовала в двух параллельных реальностях – одна, где она пыталась изображать нормальность перед родителями и немногими оставшимися друзьями, и другая, где медленно разваливалась на части, теряя кусочки себя с каждым днём. Скарамучча стал ещё более отстранённым, словно эмоционально отключился, готовясь к неизбежному финалу. Встречались реже, разговоры стали поверхностными, лишёнными той интимности, которая когда-то связывала их крепче физического притяжения. В среду вечером Люмин сидела в университетской библиотеке, безуспешно пытаясь сосредоточиться на реферате, который должен был быть сдан ещё неделю назад. Слова расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленный набор символов, и после двух часов бесплодных попыток она сдалась, закрыв ноутбук с глухим щелчком, который эхом отразился в тишине читального зала. Телефон показывал восемь вечера и ноль сообщений от Скарамуччи, хотя он обещал написать днём. Люмин достала телефон, набрала сообщение, стёрла, набрала снова. Пальцы зависли над экраном в нерешительности – писать или нет, требовать внимания или дать пространство, которое он, судя по всему, отчаянно искал. В итоге она написала короткое, нейтральное: Люмин: «Как дела? Не писал весь день» Сообщение было доставлено, прочитано через минуту, но ответа не последовало. Люмин смотрела на статус «прочитано», и знакомая тревога поднималась волной, сжимая горло. Пять минут прошло, потом десять, пятнадцать. Ничего. Он видел, проигнорировал, и даже не попытался придумать отговорку. В двадцать тридцать, когда библиотека начала пустеть, готовясь к закрытию, пришёл ответ. Скарамучча: «Нормально. Был занят» Два слова, сухих и безэмоциональных, которые ничего не объясняли и не успокаивали. Люмин почувствовала, как внутри что-то ломается – не резко, а медленно, как старая ветка под весом снега, которая гнулась, гнулась, и наконец не выдержала. Люмин: «Занят весь день настолько, что не мог написать даже пару слов?» Скарамучча: «Да. У меня своя жизнь, Люмин. Не могу отчитываться каждую минуту» Слова резали острее, чем если бы он кричал. Холодная рациональность, с которой он отстранял её, была хуже любой эмоциональной вспышки. Люмин сидела, глядя на экран, и чувствовала, как слёзы подступают к глазам, размывая буквы. Люмин: «Я не прошу отчитываться каждую минуту. Прошу минимального уважения. Хотя бы сообщение раз в день» Скарамучча: «Может, я не могу дать даже этого минимума. Может, я просто не способен быть в отношениях сейчас» Люмин: «Тогда зачем ты не отпускаешь меня? Зачем держишь, если не можешь дать ничего?» Пауза была долгой, мучительной, и Люмин ждала ответа, который мог всё изменить – в лучшую или худшую сторону, но изменить точно. Скарамучча: «Потому что эгоист. Потому что не хочу быть один, даже если не могу быть хорошим партнёром» Честность была жестокой, беспощадной. Он признавал, что использует её как эмоциональный костыль, как что-то, что заполняет пустоту, но не даёт ничего взамен. И худшее – Люмин понимала, что примет это. Потому что быть костылём было лучше, чем не быть ничем. Люмин: «Приеду к тебе. Нам нужно поговорить нормально» Скарамучча: «Не сегодня. Устал. Хочу побыть один» Люмин: «Скарамучча, пожалуйста» Скарамучча: «Сказал – не сегодня» Переписка оборвалась, и Люмин сидела в опустевшей библиотеке, где уборщица уже начала протирать столы, бросая на неё нетерпеливые взгляды. Она собрала вещи механически, вышла в холодный февральский вечер, где ветер пронизывал куртку, добираясь до костей. Шла домой пешком, хотя была возможность вызвать такси, потому что движение помогало не думать, не чувствовать. Дома родители уже спали. Люмин прошла в свою комнату тихо, легла на кровать, не раздеваясь и уставилась в потолок, где тень от уличного фонаря рисовала причудливые узоры. Телефон лежал рядом, молчащий, насмехающийся своей пустотой. Она взяла его, открыла переписку, перечитала последние сообщения, пытаясь найти хоть что-то, за что можно было зацепиться, хоть намёк на то, что он всё ещё заботится. Ничего. Только холодная констатация фактов – он эгоист, не может дать даже минимума, но не отпускает, потому что не хочет быть один. Люмин написала длинное сообщение, выплёскивая всё накопившееся – о боли, о том, как устала ждать крошек внимания, о том, что заслуживает лучшего, что любовь не должна так разрушать, что он обещал стараться и что он рушит все к чертям. Написала, перечитала и удалила, не отправляя. Потому что знала – это ничего не изменит. Он уже принял решение отстраниться эмоционально, готовясь к тому, что через неделю скажет окончательное «нет» их отношениям. На следующий день Скарамучча не писал совсем. И послезавтра. Три дня молчания, которые были громче любых слов. Люмин перестала проверять телефон так часто, потому что каждый раз, видя пустоту уведомлений, чувствовала, как что-то внутри умирает по кусочку. Ху Тао заметила изменения в пятницу, когда они столкнулись в университетском коридоре. Люмин выглядела ужасно – похудела ещё больше, щёки впали, глаза потухли, волосы были собраны в небрежный пучок, из которого торчали пряди. Ху Тао взяла её за руку и потащила в пустую аудиторию, не обращая внимания на слабые протесты. – Что он сделал на этот раз? – спросила Ху Тао, как только дверь закрылась за ними, и в голосе звучала смесь беспокойства и едва сдерживаемого гнева. – Ничего. Просто отстраняется. Не пишет, не звонит. Говорит, что не может дать даже минимума. – Люмин опустилась на стул, и тело согнулось, словно весь вес мира давил на плечи. – Готовится бросить меня, просто растягивает агонию. – Господи, Люмин. – Ху Тао присела на корточки перед ней, взяла за лицо, заставляя посмотреть на себя. – Ты умираешь. Буквально умираешь у меня на глазах. Посмотри на себя – кожа да кости, круги под глазами, как у наркоманки. Сколько ещё это будет продолжаться? – Неделю. Осталась неделя до конца февраля. Потом он решит. – Голос Люмин был безжизненным, монотонным. – Потом всё закончится. – И ты просто ждёшь? Ждёшь, пока он окончательно добьёт тебя? – Ху Тао встала резко, зашагав по аудитории, и движения были нервными, выдающими накопившуюся фрустрацию. – Блять, Люмин! Я устала смотреть, как ты себя убиваешь из-за него! Устала пытаться спасти того, кто не хочет спасения! Слова были сказаны на повышенных тонах, и Люмин вздрогнула, словно от удара. – Я не прошу тебя спасать, – сказала она тихо, глядя в пол. – Не прошу даже быть рядом. Можешь уйти, как все остальные. Не буду винить. – Не хочу уходить! Хочу, чтобы ты проснулась! – Ху Тao подошла, схватила её за плечи, встряхнула. – Ты была умной, целеустремлённой, с планами и мечтами! А теперь что? Тень, которая существует только в ожидании сообщений от мудака, который даже не ценит тебя! – Знаю. Думаешь, я не знаю? – Люмин подняла голову, и в глазах стояли слёзы, которые отказывались течь. – Каждый день просыпаюсь и ненавижу себя за то, что не могу уйти. Каждую ночь засыпаю с мыслью, что завтра точно скажу «хватит». Но не могу. Просто не могу. – Почему? – Ху Тao присела рядом на соседний стул, и голос её стал мягче, умоляющим. – Что он дал тебе такого, что ты готова разрушить себя полностью? Люмин задумалась, пытаясь найти ответ, который сама не понимала до конца. – Ощущение того, что жива. Когда с ним, даже когда больно, я чувствую всё так остро, так интенсивно. А без него... пустота. Холодная, бесконечная пустота, где ничего не имеет значения. – Она обхватила себя руками, словно пытаясь согреться. – Лучше боль, чем пустота. Лучше токсичная связь, чем ничего. – Это не любовь, Люмин. Это зависимость. – Ху Тao взяла её за руку, сжала крепко. – И зависимости убивают. Медленно, но верно. – Знаю. Психолог говорит то же самое. – Люмин наконец позволила слезам пролиться, и они текли бесшумно, оставляя мокрые дорожки на щеках. – Но знание не помогает. Понимание не лечит. Я просто... застряла. Ху Тao обняла её, и Люмин прижалась к плечу подруги, позволяя себе выплакаться, выпустить хоть часть боли, которая накопилась за недели молчания и отстранения. Они сидели так долго, пока слёзы не иссякли, оставив после себя опустошение и усталость. – Слушай, – Ху Тao отстранилась, посмотрела ей в глаза серьёзно. – Я не могу заставить тебя уйти от него. Не могу спасти против твоей воли. Но прошу об одном – позаботься хоть минимально о себе. Ешь. Спи. Ходи на пары. Не дай ему забрать всё, включая будущее. – Постараюсь. – Люмин вытерла остатки слёз. – Обещаю постараться. – И, если решишь закончить это до того, как он бросит тебя – я помогу. Буду рядом. Поддержу. – Ху Тao встала, протянула руку, помогая подняться. – Но если останешься до конца, если дождёшься, пока он разобьёт тебя окончательно... я не знаю, смогу ли собрать кусочки. Не знаю, останется ли что собирать. Слова повисли между ними, тяжёлые и окончательные. Люмин кивнула, понимая, что подруга ставит границы, защищая собственное психическое здоровье от токсичности, которая распространялась от отношений Люмин с Скарамуччей, как чернильное пятно на белой ткани. Вечером того же дня Скарамучча наконец написал: Скарамучча: «Извини за молчание. Было тяжело. Мне нужно ещё немного времени подумать. О нас. О том, что делать» Люмин смотрела на сообщение, и внутри не было ни облегчения, ни радости – только глухая покорность судьбе, которая уже была предрешена. Люмин: «Сколько времени?» Скарамучча: «Не знаю. До конца месяца точно. Может, раньше пойму» Люмин: «Хорошо. Пиши, когда решишь» Скарамучча: «Хорошо» Переписка оборвалась на этом, и Люмин положила телефон, легла на кровать и закрыла глаза. Осталась неделя. Семь дней до конца февраля, до ультиматума его родителей, до решения, которое определит их судьбу. Семь дней жизни в подвешенном состоянии. Семь дней медленного умирания. Семь дней до того момента, когда боль станет настолько невыносимой, что любой исход – даже самый худший – будет облегчением. Потому что неизвестность была хуже, чем любая правда. Даже самая жестокая. Даже та, которая разобьёт окончательно. Но хотя бы даст определённость. А определённость, даже болезненная, была лучше, чем это бесконечное ожидание, которое съедало изнутри, не оставляя ничего, кроме пустой оболочки, которая когда-то была человеком по имени Люмин. Которая когда-то любила. Слишком сильно. Слишком разрушительно. И заплатила за это всем, что имела, включая саму себя.