Часть 35

Февраль встретил город серым небом и мокрым снегом, который превращал улицы в грязную кашу, впитывающую всю радость из окружающего мира. После разговора в машине, когда Скарамучча признался в ультиматуме родителей, между ними установилось хрупкое перемирие – они встречались через день, проводили вечера вместе, пытались притвориться, что дамоклов меч не висит над их головами. Но притворство давалось всё труднее, особенно когда в его глазах Люмин ловила отстранённость, которую он пытался маскировать улыбками и поцелуями. Четырнадцатое февраля началось с того, что Люмин проснулась с трепетным ожиданием, несмотря на всё. День святого Валентина – глупый коммерческий праздник, как говорили циники, но для неё он значил возможность почувствовать себя важной, любимой, нужной. Особенно сейчас, когда каждый день был пропитан неуверенностью в завтрашнем дне. Она надеялась, что Скарамучча сделает хоть что-то – простой жест, нежность, открытка, что угодно, что показало бы, что она всё ещё что-то значит в этом месяце ожидания. Телефон молчал всё утро. Люмин проверяла каждые пять минут, оправдывая его тем, что он, наверное, готовит сюрприз, что появится позже с чем-то особенным. Ху Тао написала с утра поздравление и предложение встретиться вечером, если Люмин будет свободна, но получила уклончивый ответ – вдруг Скарамучча позовёт? День тянулся мучительно. Люмин сидела дома, не в силах заставить себя выйти, боясь пропустить сообщение или звонок. Родители собирались в театр и предлагали взять её с собой, но она отказалась, сославшись на усталость. Мама посмотрела с беспокойством, но не стала настаивать, и когда они ушли, Люмин осталась одна в пустой квартире, где тишина давила невыносимым грузом. К трём часам дня она не выдержала и написала сама: Люмин: «С днём Валентина. Как ты?» Сообщение было прочитано через десять минут. Ответа не последовало. К пяти часам Люмин уже лежала на кровати, уставившись в потолок, где трещина образовывала узор, похожий на разбитое сердце. Телефон лежал рядом, экраном вверх, показывая пустоту уведомлений. Слёзы текли сами, бесшумно, оставляя мокрые дорожки на висках, впитываясь в подушку. Как же глупо – ждать внимания от человека, который открыто сказал, что не знает, сможет ли выбрать её. Как наивно – надеяться, что праздник что-то изменит, что он вспомнит о ней в этот день, когда весь мир празднует любовь. Но надежда была упрямой, въедливой, отказывалась умирать даже под весом разочарования. В восемь вечера, когда Люмин уже почти смирилась с тем, что день пройдёт в полном игноре, раздался звонок в дверь. Сердце подпрыгнуло к горлу – может, он? Может, всё-таки пришёл, просто опоздал? Она вскочила с кровати, побежала к двери, распахнула её с надеждой, которая мгновенно разбилась о реальность – на пороге стояла соседка, пожилая женщина, которая хотела одолжить соль. Люмин дала, улыбнулась механически и закрыла дверь, прислонившись к ней спиной. Ноги подкосились, и она медленно сползла на пол, обхватив колени руками, уткнувшись лицом в них. Всхлипы вырывались сами, судорожные и болезненные, разрывая грудь изнутри. Она плакала так, как не плакала давно – всем телом, отдаваясь горю полностью, не пытаясь контролировать или сдерживать. Плакала о дне, который должен был быть особенным, но превратился в очередное подтверждение того, что она не важна. Плакала о месяце впереди, который закончится расставанием, как бы она ни надеялась на обратное. Плакала о себе – о девушке, которая любила так сильно и так разрушительно, что потеряла себя в процессе. Телефон завибрировал в кармане, и Люмин достала его дрожащими руками, размазывая слёзы по лицу. Скарамучча. Скарамучча: «Извини за молчание. Был занят. Могу подъехать?» Она смотрела на сообщение, и внутри бушевала буря противоречивых эмоций – радость от того, что он наконец написал, злость за игнор целого дня, отчаяние от понимания, что она примет его, несмотря ни на что. Люмин: «Сейчас?» Скарамучча: «Да. Если не против» Люмин хотела написать, что против, что он не может игнорировать её весь день, а потом появиться, когда ему удобно. Хотела показать хоть каплю достоинства, сказать, что занята, что он опоздал, что ей не нужно его внимание из милости. Но пальцы набрали другое. Люмин: «Приезжай» Она встала с пола, прошла в ванную, умыла лицо холодной водой, пытаясь скрыть следы слёз. Посмотрела на отражение – красные глаза, опухшие веки, бледное лицо. Замаскировала, как могла, консилером и тональным кремом, но результат всё равно выглядел печально. Скарамучча приехал через двадцать минут, и когда Люмин спустилась к его машине, он сидел за рулём с непроницаемым выражением лица. Она села, закрыла дверь, и тишина повисла напряжённая. – Привет, – сказал он наконец, и голос был ровным, без тепла. – Как день прошёл? Вопрос был настолько неуместным, настолько оторванным от реальности, что Люмин почувствовала, как злость поднимается волной, смывая остатки печали. – Серьёзно? Ты правда спрашиваешь, как прошёл день? – Она повернулась к нему, и в голосе зазвучали нотки истерии, которые не получалось контролировать. – День святого Валентина, Скарамучча. Весь день ни слова от тебя. Ни сообщения, ни звонка. Ничего. – Я не придаю значения этому празднику. Думал, ты знаешь. – Скарамучча пожал плечами, словно речь шла о чём-то несущественном. – Это коммерческая чушь, придуманная, чтобы выкачивать деньги. – Может, для тебя чушь. Для меня – возможность почувствовать, что я важна. Что я хоть что-то значу. – Люмин сжала руки в кулаки на коленях. – Особенно сейчас, когда, между нами, всё так шатко. Я не просила грандиозных жестов. Просто... хоть что-то. – Извини. Не подумал, что это так важно для тебя. – Он потянулся, взял её руку, но прикосновение было механическим, лишённым искренности. – В следующий раз учту. – Следующий раз? – Люмин вырвала руку из его хватки. – Какой следующий раз, Скарамучча? У нас осталось две недели до конца февраля. Две недели, прежде чем ты решишь, буду ли я вообще в твоей жизни! Голос сорвался на крик, и Люмин не пыталась сдерживаться больше. Весь день сдавленных эмоций вырвался наружу, превращаясь в поток слов, которые она не могла остановить. – Ты игнорируешь меня целый день в праздник, который для многих что-то значит! Ты появляешься в восемь вечера, словно делаешь одолжение! И потом спрашиваешь, как прошёл день?! – Слёзы полились снова, горячие и обжигающие. – Я сидела дома одна, ждала тебя весь день. Проверяла телефон каждую минуту. Плакала, потому что чувствовала себя никому не нужной. А ты был занят! Скарамучча молчал, глядя прямо перед собой, и на лице его не отражалось ничего – ни раскаяния, ни понимания, только усталость и что-то похожее на раздражение. – Что ты хочешь от меня, Люмин? – спросил он наконец, и голос был холодным, отстранённым. – Чтобы я изображал романтику, когда у меня голова раскалывается от проблем? Чтобы я притворялся, что всё хорошо, когда через две недели могу потерять всю свою жизнь? – Хочу, чтобы ты помнил, что я существую! – Люмин ударила кулаком по панели, и боль, пронзившая костяшки, была почти приятной. – Хочу, чтобы хоть раз ты подумал не только о себе, но и обо мне! О том, что я тоже страдаю! Что мне тоже тяжело жить в подвешенном состоянии! – Знаю, что тебе тяжело. Но мне тяжелее. – Скарамучча повернулся к ней, и в глазах вспыхнул гнев. – Ты можешь просто уйти. В любой момент. Сказать «хватит» и жить дальше. У меня такого выбора нет. Либо я теряю тебя, либо теряю всё остальное. Либо клетка с тобой, либо клетка без тебя. Но клетка в любом случае. Слова ударили точно в цель, заставив Люмин замолчать. Она смотрела на него, на его лицо, искажённое болью и злостью, и понимала, что он прав. Он действительно в ловушке, из которой нет хорошего выхода. Но это не отменяло её боли, не делало игнор менее жестоким. – Не могу больше так, – выдавила она, и голос был хриплым от слёз. – Не могу жить, проверяя телефон каждую минуту. Не могу ждать крошек твоего внимания. Не могу терять себя полностью ради отношений, которые, скорее всего, закончатся через две недели. – Тогда уходи. – Скарамучча откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. – Никто не держит. Я говорил с самого начала – не обещаю ничего. Не могу дать то, что ты хочешь. Если это невыносимо – лучше закончить сейчас, чем мучиться ещё две недели. Предложение повисло в воздухе, и Люмин чувствовала, как внутри образуется пустота, холодная и всепоглощающая. Он предлагал закончить. Прямо сейчас. Без драмы, без ожидания. Просто разойтись и забыть друг друга. Логика кричала, что это правильно, что нужно согласиться, выйти из машины и больше не возвращаться. Но сердце, это упрямое, глупое сердце, отказывалось принимать логику. – Не хочу уходить, – призналась она, и голос сорвался на шёпот. – Ненавижу себя за это, но не хочу. Скарамучча открыл глаза, посмотрел на неё, и что-то в его взгляде смягчилось. – Тогда останься. Но прими правила игры. Я не могу быть идеальным. Не могу помнить о каждом празднике, уделять внимание каждую минуту. У меня своя война идёт, и иногда в ней нет места для романтики. – Понимаю. – Люмин вытерла слёзы, хотя они продолжали течь. – Просто... в следующий раз хотя бы напиши. Что живой. Что помнишь обо мне. Этого достаточно. – Хорошо. Постараюсь. – Он притянул её к себе, обнял неловко через разделяющий их подлокотник. – Прости за сегодня. Правда не подумал, что это так важно. Они сидели в неудобных объятиях, и Люмин прижималась к его плечу, вдыхая знакомый запах, который успокаивал, несмотря ни на что. Праздник был испорчен безвозвратно, но хотя бы сейчас он был рядом, и это было что-то. – Поедешь ко мне? – спросил Скарамучча, когда они отстранились. – Проведём остаток вечера вместе. Люмин колебалась, зная, что должна отказаться, показать хоть какое-то достоинство. Но кивнула, потому что альтернатива – вернуться домой в пустую квартиру и провести остаток дня в слезах – была невыносимой. Дома Скарамуччи они заказали еду, которую почти не ели, сидели на диване, смотрели фильм, который ни один не смотрел по-настоящему. Близость между ними была натянутой, лишённой обычного комфорта. Когда они легли в кровать, Скарамучча обнял её, но объятие было автоматическим, без тепла, которое раньше согревало. Люмин лежала, глядя в темноту, и думала о том, что день святого Валентина стал очередным подтверждением – она не была приоритетом. Не была достаточно важной, чтобы о ней помнили, когда было тяжело. Была опцией, запасным планом, тем, к чему можно вернуться, когда больше нечем заняться. И худшее – она принимала это. Соглашалась на крошки. Потому что даже крошки были лучше, чем полное отсутствие. Даже боль была лучше, чем пустота. Даже токсичная связь была лучше, чем одиночество. Или так она говорила себе. Убеждала. Лгала. Пока ложь не стала единственной правдой, в которую она могла верить, чтобы не сойти с ума окончательно. Чтобы продержаться ещё две недели.