Часть 41

Люмин проснулась от того, что кто-то гладил её по волосам – медленно, почти гипнотически, пальцы проходили сквозь пряди от макушки до кончиков, снова и снова. Несколько секунд она лежала неподвижно, не открывая глаз, балансируя между сном и явью, наслаждаясь ощущением, которое было таким редким, таким желанным. Потом память вернулась – вчерашний вечер, Скарамучча на пороге, его слова под действием чего-то, что дал Дотторе, его объятия, в которых она уснула. Она открыла глаза и обнаружила, что он смотрит на неё, лёжа на боку, голова опирается на согнутую в локте руку. Рассвет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, окрашивая комнату в серо-розовые тона, и в этом мягком свете лицо Скарамуччи казалось почти мирным, лишённым обычной маски холодности. – Привет, – сказал он тихо, и голос был хриплым от сна, но ясным – эффект того, что он принял вчера, очевидно, прошёл. – Давно не спишь? – Только что проснулась. – Люмин не двигалась, боясь разрушить момент. – Который час? – Около семи. Рано ещё. – Его рука продолжала гладить её волосы, движение было таким естественным, словно он делал это годами. – Извини, что разбудил. – Не разбудил. Приятно было. – Люмин помолчала, потом осторожно спросила: – Ты помнишь вчерашнее? Скарамучча перестал гладить её волосы, рука замерла на мгновение, потом продолжила движение. – Помню. Не всё чётко, но основное помню. – Он не отводил взгляд. – Помню, что пришёл сюда. Что говорил тебе вещи, которые обычно не говорю. – Это был наркотик. Не ты. – Люмин повторила слова, сказанные вчера, хотя часть её отчаянно хотела, чтобы он опроверг. – Наркотик убирает фильтры, но не создаёт чувства из пустоты. – Скарамучча сел, прислонившись спиной к изголовью кровати, и провёл рукой по лицу. – То, что я говорил – правда. Может, неудобная, может, несвоевременная, но правда. Люмин тоже села, подтянув колени к груди, обхватив их руками. Они сидели рядом, не касаясь, и тишина между ними была наполнена всем тем, что осталось невысказанным вчера. – Зачем пришёл? – спросила Люмин наконец. – После того, как я сказала не писать. После недели молчания. – Потому что не мог больше. – Скарамучча смотрел на свои руки. – Неделя без тебя была хуже, чем две до этого. Дотторе заметил, что я разваливаюсь. Предложил то, что, по его словам, помогает забыть проблемы на время. Я согласился, потому что отчаялся. – Что это было? Что он тебе дал? – Не знаю точно. Какой-то синтетик. Розовые таблетки, сказал, что это безопасно в малых дозах. – Скарамучча усмехнулся горько. – Эйфория, лёгкость, отключение тревоги. Но вместо этого накрыло воспоминаниями о тебе. Каждая мысль возвращалась к тебе. Как мы встретились, как я облажался, как потерял. – И ты решил прийти ко мне в таком состоянии. – Люмин обхватила колени сильнее. – Даже не подумал, как это будет для меня. Слышать всё, что хотела услышать месяцы назад, но от человека под наркотиком. – Знаю. Это было эгоистично. – Скарамучча повернулся к ней. – Но не жалею. Потому что иначе никогда бы не сказал. Держал бы всё внутри, пока не умерло окончательно. – А теперь что? – Люмин посмотрела на него, и в глазах стояли слёзы, которые она не давала течь. – Ты сказал всё это, и что дальше? Вернёшься к своей жизни, которую выбрал? К той девушке, с которой родители заставляют встречаться? – Не знаю. – Честность была привычной для него, но от этого не менее болезненной. – Ситуация не изменилась. Родители всё ещё давят. Всё ещё контролируют каждый аспект жизни. Я всё ещё трус, который боится потерять всё. – Тогда зачем говорил, что любишь? Зачем дал надежду? – Слёзы прорвались, текли по щекам, и Люмин не пыталась их скрыть. – Было легче, когда думала, что тебе всё равно. Что я просто была удобной. А теперь знаю, что ты чувствовал что-то, но всё равно выбрал не меня. И это в тысячу раз больнее. Скарамучча притянул её к себе, обнял, несмотря на слабое сопротивление. Прижал к груди, и Люмин услышала, как его сердце бьётся быстро, нервно. – Прости. Прости за всё. За боль, за выбор, за то, что не могу быть тем, кого ты заслуживаешь. – Голос его дрожал, и Люмин поняла, что он тоже на грани. – Если бы мог изменить себя, изменил бы. Но не могу. Слишком сломан, слишком испорчен системой, в которой вырос. Они сидели в объятиях, и оба плакали тихо – он в её волосы, она в его рубашку. Два сломанных человека, которые любили друг друга деструктивно, токсично, но всё равно любили. Которые не могли быть вместе, но и не могли отпустить окончательно. Через какое-то время слёзы иссякли, оставив после себя опустошение и странное спокойствие. Скарамучча отстранился первым, вытер слёзы с лица Люмин большими пальцами. – Мне нужно идти. Родители ждут к завтраку. Если не появлюсь, будут звонить, проверять. – Он встал с кровати, поправил одежду. – Но перед уходом хочу сказать одно. Люмин смотрела на него снизу вверх, ожидая. – Отпусти меня. – Слова были тихими, но твёрдыми. – Не для меня, а для себя. Найди того, кто сможет дать тебе то, что я не могу. Кто не будет бояться любить открыто. Кто выберет тебя без колебаний. – Как я могу отпустить, если ты приходишь снова и снова? – Люмин встала тоже, подошла к нему. – Если говоришь слова, которые заставляют надеяться? – Обещаю больше не приходить. – Скарамучча взял её лицо в ладони, посмотрел в глаза серьёзно. – Это последний раз. Больше не буду звонить, писать, появляться. Дам тебе шанс зажить. – Обещал уже. Много раз. – Горечь в голосе Люмин была осязаемой. – Знаю. Но на этот раз правда. – Он поцеловал её в лоб нежно, почти целомудренно. – Прощай, Люмин. Будь счастлива. Ради меня, если не ради себя. Он отпустил её, пошёл к двери, и Люмин стояла неподвижно, наблюдая, как он уходит. У двери он обернулся последний раз. – Кстати. Тарталья. Он хороший. Не отталкивай его. – Лёгкая улыбка, грустная и искренняя. – Он даст тебе то, что я не смог. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и Люмин осталась одна в пустой квартире. Села на пол прямо у двери, обхватила колени и сидела так, глядя в пустоту, не плача, просто существуя в моменте, который был одновременно концом и, может быть, началом чего-то нового. Прошло три дня. Скарамучча не писал, не звонил, и Люмин начала верить, что на этот раз он действительно сдержал обещание. Жизнь медленно входила в колею – последний долг был сдан, декан снял угрозу отчисления после разговора, где Люмин пообещала больше не допускать такого провала. Родители вернулись в пятницу вечером, усталые после месяца ухода за бабушкой, но довольные, что кризис миновал. Тарталья продолжал появляться каждый день, и его присутствие стало привычным, успокаивающим. Они занимались вместе в библиотеке, ходили обедать в столовую, иногда просто гуляли по городу после пар, разговаривая о всём и ни о чём. Он не давил, не требовал объяснений, почему иногда она замолкала посреди разговора, уходя в мысли, которые всё ещё возвращались к Скарамучче. В субботу днём, когда Люмин сидела дома, помогая маме разбирать вещи после поездки, телефон зазвонил. Тарталья. Она смотрела на экран, колеблясь, потом ответила. – Алло? – Люмин. Это Тарталья. – Голос был серьёзным, без обычной лёгкости. – Мне нужно тебе кое-что сказать. Можем встретиться? – Что случилось? Всё в порядке? – Со мной да. Но есть разговор, который нужно провести. – Пауза. – Это о Скарамучче. Сердце Люмин пропустило удар. – Хорошо. Где встретимся? – Парк у университета. Через полчаса? – Буду там. Люмин оделась быстро, сказала маме, что выходит встретиться с другом, и вышла из дома с нарастающим чувством тревоги. Что мог узнать Тарталья? Что произошло? В парке он уже ждал на их обычной скамейке, и когда Люмин подошла, встал, и выражение его лица было таким серьёзным, что она почувствовала, как внутри всё сжимается. – Что случилось? – спросила она, садясь рядом. Тарталья сел тоже, повернулся к ней, взял за руки. – Вчера я видел Скарамуччу. Случайно, в спортзале. – Он помолчал, подбирая слова. – Он был... не в себе. Агрессивный, на взводе. Дотторе был там, они о чём-то спорили. Я не хотел подслушивать, но они не особо старались быть тихими. – И? – Люмин сжала его руки крепче. – Дотторе говорил, что Скарамучче нужно перестать думать о тебе. Что это разрушает его. Что родители начинают замечать. – Тарталья смотрел ей в глаза. – А Скарамучча ответил, что пытается, но не может. Что ты застряла в голове и не уходишь. – Это... это не новость. – Люмин попыталась убрать руки, но Тарталья держал крепко. – Дай мне закончить. Дотторе сказал тогда, что, если Скарамучча не может забыть сам, ему нужна помощь. Что он знает способ. – Тарталья помолчал. – Я не дослушал дальше, потому что они ушли. Но я боюсь, Люмин. Боюсь, что Дотторе подсадит его на что-то серьёзное. На то, от чего не оторвёшься легко. Люмин чувствовала, как холод разливается по телу. – Он уже пробовал что-то. В воскресенье приходил ко мне под действием. Розовые таблетки, которые дал Дотторе. – Господи. – Тарталья закрыл глаза на мгновение. – Тогда это уже началось. – Что началось? – Зависимость. Дотторе не просто давал ему разовую дозу. Он подсаживает его. – Тарталья открыл глаза, и в них читалась злость. – Я видел, как он это делает с другими. Даёт первый раз бесплатно, потом ещё, потом человек уже сам просит. И тогда Дотторе начинает брать деньги. Много денег. Не думаю, что со Скарамуччи он деньги возьмет, но он точно его подсадит. – Нужно остановить это. – Люмин встала резко. – Нужно сказать Скарамучче. – Он не послушает. – Тарталья встал тоже, положил руки на её плечи. – Скарамучча умный, но, когда речь идёт о побеге от боли, люди делают глупости. Он не поверит, скажет, что это друг, который помогает. – Тогда что делать? Просто смотреть, как он разрушается? – Голос Люмин сорвался на крик. – Я поговорю с ним. – Тарталья сказал это твёрдо. – Без тебя. Мужской разговор, где я скажу прямо, что Дотторе делает и что будет, если продолжит. – Он тебя не послушает. Вы же враждуете. – Мы друзья. Просто соперничаем когда-то. – Тарталья убрал руки с её плеч. – Но соперничество кончилось. Ты не выбрала никого из нас. И сейчас вопрос не в тебе, а в том, чтобы не дать ему скатиться в пропасть. Люмин смотрела на него, и благодарность смешивалась со страхом. – Почему ты делаешь это? Для него? После всего? – Не для него. Для тебя. – Тарталья улыбнулся грустно. – Потому что если с ним что-то случится, ты не простишь себя. Будешь винить, что не остановила, не помогла. И это разрушит тебя окончательно. Он был прав. Люмин знала, что был прав. Несмотря на всю боль, которую Скарамучча причинил, она не хотела, чтобы с ним что-то случилось. Не хотела, чтобы он разрушился из-за зависимости, которая начиналась как способ забыть её. – Спасибо, – прошептала она. – Правда, спасибо. – Не благодари. Просто пообещай, что будешь держаться подальше, пока я разбираюсь с этим. – Тарталья взял её за подбородок, заставляя посмотреть на него. – Не иди к нему, если позовёт. Не отвечай на сообщения. Дай мне шанс достучаться до него. – Обещаю. – Люмин кивнула. – Буду держаться подальше. Они обнялись коротко, и Люмин ушла домой с чувством, что всё усложняется снова. Только начала дышать свободнее, только начала думать, что может выбраться, и жизнь снова затягивает обратно в орбиту Скарамуччи – не напрямую, но через беспокойство о нём, через невозможность быть равнодушной. Вечером того же дня Тарталья написал. Тарталья: «Встретился с ним. Поговорили. Долго и серьёзно. Не знаю, дошло ли, но я сказал всё, что думаю» Люмин: «Что он ответил?» Тарталья: «Сначала отрицал. Потом злился. Потом замолчал. Сказал, что подумает. Это всё, на что могу надеяться» Люмин: «Спасибо, что попробовал» Тарталья: «Всегда» Люмин положила телефон и легла на кровать, уставившись в потолок. Тарталья поговорил с ним. Попытался достучаться. Но достучался ли на самом деле – покажет только время. И всё, что оставалось Люмин – ждать. Держаться подальше, как обещала. И надеяться, что Скарамучча примет правильное решение. Ради себя, если не ради неё. Потому что потерять его окончательно – из-за наркотиков, из-за Дотторе, из-за его собственной неспособности справляться со страданием – было бы невыносимо. Даже если они не могли быть вместе и, если их история закончилась. Она всё ещё хотела, чтобы он был жив, был цел, был где-то в мире. Даже если не рядом с ней. Потому что другого выхода не оставалось, кроме как отпустить, и позволить Тарталье быть тем, кто поймает её, когда она наконец упадёт с обрыва, на котором балансировала так долго.