Часть 40

Люмин сидела на бордюре, затягиваясь четвёртой сигаретой подряд, и мир вокруг плыл в тумане никотинового головокружения, когда чья-то тень упала на неё, заслоняя слабое мартовское солнце. Она подняла глаза, щурясь от света, и потребовалось несколько секунд, чтобы сфокусировать взгляд на лице, которое склонилось над ней с выражением обеспокоенности. Тарталья. Он стоял, держа в руках кофе из ближайшей кофейни, и смотрел на неё так, словно увидел призрак – с болью, которую не пытался скрыть, с состраданием, которое было почти невыносимым в своей искренности. – Люмин? – Голос его был тихим, осторожным, словно он боялся спугнуть. – Что ты... господи, что с тобой случилось? Она хотела ответить, но горло сжалось, не пропуская слова. Просто смотрела на него снизу вверх, сидя в луже грязного талого снега, с сигаретой между дрожащими пальцами, и знала, что выглядит ужасно – лицо, опухшее от слёз, одежда грязная, волосы растрепаны. Тарталья присел на корточки перед ней, поставив кофе на землю, и взял сигарету из её рук, бросив в лужу, где она зашипела, погаснув. – Вставай. Нельзя сидеть здесь. – Он протянул руки, помогая подняться, и когда Люмин попыталась встать, ноги подкосились. Тарталья подхватил её, не давая упасть. – Чёрт. Когда ты последний раз ела? – Не помню. Вчера, наверное. – Слова выходили с трудом, язык не слушался. – Вчера что именно? – Не знаю. Что-то было. Тарталья вздохнул тяжело, и в выдохе читались усталость и решимость одновременно. – Пойдём. Отведу тебя в кафе, накормлю нормально. И не спорь. – Тон не допускал возражений. Он повёл её за руку, как ребёнка, в ближайшее кафе, усадил за столик у окна и заказал завтрак, не спрашивая, что она хочет. Принесли омлет, тосты, апельсиновый сок, и Тарталья сидел напротив, наблюдая, как она механически ест, заставляя себя проглатывать каждый кусок. – Ты снова была у него, – сказал Тарталья, когда она съела половину, и это не было вопросом. – Вижу по глазам. Люмин кивнула, не поднимая взгляд от тарелки. – Он всё ещё зовёт тебя. После того, как бросил. – Тарталья сжал кулаки на столе, и костяшки побелели. – И ты приходишь. – Приходила. Но больше не буду. – Голос был тихим, неуверенным. – Сказала ему не звонить. Заблокировала. – Говорила это уже. – Тарталья откинулся на спинку стула, и взгляд его был не обвиняющим, а просто грустным. – Но возвращалась каждый раз. – Знаю. Но сейчас правда не могу больше. – Люмин подняла глаза, и в них стояли слёзы, которые отказывались течь. – Если вернусь ещё раз, не выживу. Чувствую, что на пределе. Что ещё один раз, и сломаюсь окончательно. Тарталья смотрел на неё долго, изучающе, потом наклонился вперёд, взяв её руку в свою. – Тогда не ломайся. Держись. Я помогу. – Он сжал её пальцы осторожно. – Как в прошлый раз предлагал – без давления, без ожиданий. Просто друг, который рядом. – Почему ты так добр ко мне? – Люмин смотрела на их сцепленные руки. – После всего. Я выбрала его. Снова и снова. Предавала твою заботу. – Потому что ты того стоишь. Даже если сама не видишь. – Тарталья улыбнулся печально. – И потому что кто-то должен быть рядом, когда будешь готова принять помощь. Они просидели в кафе ещё час, и Тарталья говорил о простых вещах – о парах, о предстоящих экзаменах, о новом фильме, который он хотел посмотреть. Не требовал ответов, не давил, просто заполнял тишину своим присутствием, и это было именно то, что Люмин нужно было – не осуждение, не советы, просто компания. Когда они вышли из кафе, Тарталья проводил её до университета, хотя у самого пар не было. – У тебя сегодня что по расписанию? – спросил он у входа. – Две пары. Потом нужно к преподавателю, сдавать долг. – Люмин поёжилась, и не от холода, а от мысли о накопившихся заданиях. – Справишься? – Тарталья посмотрел на неё внимательно. – Не знаю. Но попробую. – Она попыталась улыбнуться, но получилось кривовато. – Спасибо. За завтрак. За то, что не прошёл мимо. – Никогда не пройду. Запомни это. – Он коснулся её плеча легко. – Если станет тяжело, пиши. В любое время. Приеду, помогу. Люмин кивнула и пошла в корпус, чувствуя, как что-то внутри сдвинулось. Не исцелилось, но перестало давить так невыносимо. Может, была надежда. Может, можно было выбраться. Следующая неделя прошла в режиме выживания, но впервые за месяцы Люмин чувствовала, что движется вперёд, а не тонет. Тарталья появлялся каждый день – случайно встречал у входа, садился рядом в библиотеке, приносил кофе и бутерброды, которые Люмин заставляла себя есть. Он не давил, не требовал, просто был рядом, как обещал. Она начала сдавать долги – по одному заданию в день, работая допоздна в библиотеке. Тарталья помогал, когда просила, объяснял сложные темы терпеливо, не раздражаясь, когда приходилось повторять по несколько раз. К пятнице три из пяти долгов были закрыты, и Люмин впервые почувствовала что-то похожее на гордость – маленькую, хрупкую, но существующую. Психолог на онлайн-сессии в четверг заметила изменения: – Вы выглядите лучше. Что произошло? – Заблокировала его. Больше не отвечаю. – Люмин сидела перед камерой, обхватив колени. – Начала сдавать долги. Друг помогает. Не тот, с кем была. Другой. – Это хороший прогресс. Физическая дистанция – первый шаг к восстановлению. – Психолог улыбнулась одобрительно. – Как чувствуете себя эмоционально? – По-разному. Иногда легче. Иногда накрывает так, что не могу дышать. – Люмин прижала колени к груди сильнее. – Но стараюсь держаться. Ради себя. Не ради него. – Это правильная мотивация. Держитесь этого. – Психолог сделала пометку. – А как с курением? – Курю меньше. Раньше пачка в день была. Сейчас полпачки. – Люмин пожала плечами. – Знаю, что нужно бросить. Но пока не могу. Это единственное, что помогает, когда становится невыносимо. – Понимаю. Не торопитесь. Сначала справьтесь с основной зависимостью, потом займёмся остальным. Они говорили ещё полчаса, и к концу сессии Люмин чувствовала себя более собранной, более цельной. Прогресс был медленным, почти незаметным, но он был. С Ху Тao и Ёимией они всё ещё не разговаривали. Люмин видела их издалека в университете, и они видели её, но никто не подходил первым. Гордость и обида с обеих сторон создавали барьер, который казался непреодолимым. Люмин скучала по ним – по лёгкости дружбы, которая была до того, как Скарамучча стал центром вселенной. Но не знала, как сделать первый шаг, как извиниться за месяцы токсичности, которую принесла в их жизни. В субботу вечером, когда неделя закончилась, и Люмин сидела дома одна в пустой квартире, она чувствовала что-то похожее на покой. Два оставшихся долга планировала сдать в понедельник. Родители обещали вернуться через неделю. Скарамучча не писал шесть дней – рекорд молчания с их знакомства. Может, всё наладится. Может, худшее позади. Она приняла душ, оделась в пижаму, собиралась лечь спать пораньше, когда телефон завибрировал. Неизвестный номер. Люмин смотрела на экран, и сердце забилось быстрее от предчувствия. Неизвестный номер: «Это я. Не блокируй, пожалуйста. Мне очень плохо. Нужно увидеться. Сегодня» Скарамучча. Конечно. Новый номер. Снова. Люмин читала сообщение, перечитывала, и внутри разворачивалась битва. Неделя прогресса, неделя без него, неделя, когда она начала дышать свободнее – всё это могло разрушиться одним согласием. Люмин: «Нет. Не могу. Извини» Набрала и смотрела на слова, палец завис над кнопкой отправки. Могла нажать. Послать. Заблокировать номер. Продолжить двигаться вперёд. Удалила сообщение. Набрала другое Люмин: «Что случилось?» Скарамучча: «Родители. Заставляют официально встречаться с той девушкой. Устроили ужин с её семьёй. Не могу этого делать. Думаю только о тебе» Люмин: «Но ты согласился на их условия. Сам выбрал» Скарамучча: «Знаю. Но это невыносимо. Каждый день как пытка. Притворяться, улыбаться, быть вежливым с девушкой, которая мне безразлична» Люмин: «Я не могу помочь. Не должна» Скарамучча: «Понимаю. Просто... хотел, чтобы ты знала. Что ошибся. Что должен был выбрать тебя» Люмин смотрела на последнее сообщение, и что-то внутри дрогнуло. Он признавал ошибку. Говорил, что должен был выбрать её. Это то, что хотела слышать месяцы назад, когда всё только начиналось. Но сейчас эти слова были пустыми. Потому что он всё равно не изменит решение. Не откажется от семьи, денег, предсказуемого будущего. Просто хочет, чтобы она облегчила его вину, приняла обратно, стала эмоциональной поддержкой, пока он живёт жизнью, которую выбрал без неё. Люмин: «Прощай, Скарамучча. Не пиши больше» Отправила и заблокировала номер, не дожидаясь ответа. Положила телефон на тумбочку и легла в кровать, уставившись в потолок. Внутри было пусто, но это была другая пустота – не разрушающая, а очищающая. Словно что-то важное закончилось, освободив место для чего-то нового. Она закрыла глаза и уснула без снотворного впервые за недели, и сон был глубоким, без кошмаров. Воскресенье началось спокойно. Люмин проснулась поздно, около полудня, и чувствовала себя более отдохнувшей, чем за месяцы. Позавтракала нормально – не заставляя через силу, а просто потому, что хотела есть. Попыталась заняться последними долгами, и материал начал укладываться в голове логичнее, чем раньше. День прошёл продуктивно. К вечеру один из двух оставшихся долгов был готов, оставалось только оформить и сдать. Люмин чувствовала удовлетворение от проделанной работы, маленькую победу над собой. Около девяти вечера она приняла душ и уже собиралась готовиться ко сну, когда накрыло. Внезапно, без предупреждения, как волна, которая сбивает с ног. Воспоминания хлынули потоком – его руки, его голос, его запах, моменты близости, которые казались настоящими. Всё, что она пыталась забыть, вернулось разом, острое и болезненное. Люмин добралась до ванной, закрыла дверь и села на холодный кафель, прижавшись спиной к стене. Слёзы полились сами, тихие и бесконечные. Плакала не навзрыд, не истерично, просто позволяла слезам течь, не пытаясь остановить. Обхватила колени руками, положила на них голову и сидела так, покачиваясь, пока весь мир сжался до размеров этой маленькой ванной комнаты. Сколько прошло времени – десять минут, полчаса, час – она не знала. Просто сидела, плакала тихо, и чувствовала бессилие, которое было почти физическим. Неделя прогресса, неделя попыток собрать себя, и всё равно одна мысль о нём разрушала всё до основания. Дверной звонок разорвал тишину, резкий и настойчивый. Люмин вздрогнула, подняла голову. Кто мог прийти в девять вечера воскресенья? Соседка опять что-то одолжить? Или курьер с ошибочным адресом? Она встала на негнущихся ногах, вытерла лицо рукавом пижамы и вышла из ванной. Прошла к двери, даже не глядя в глазок – всё равно не имело значения, кто там. Открыла. И мир остановился. Скарамучча стоял на пороге. Но это был не тот Скарамучча, которого она знала. Его глаза были расширены неестественно, зрачки огромные, почти закрывающие радужку. Лицо бледное, с нездоровым румянцем на щеках. Он покачивался слегка, держась за косяк для равновесия. – Люми, – выдохнул он, и голос был странным, слишком мягким, почти нежным. – Моя маленькая Люми. Прежде чем Люмин успела что-то сказать или сделать, он шагнул вперёд и обнял её отчаянно, крепко, зарываясь лицом в её волосы. Она застыла в объятиях, не понимая, что происходит, чувствуя, как он дрожит всем телом. – Скарамучча, что... ты пьяный? – Она попыталась отстраниться, но он держал слишком крепко. – Нет-нет, не пьян... Дотторе дал попробовать что-то. – Слова были невнятными, немного растянутыми. – Сказал, поможет забыть. Но не помогло. Только хуже стало. Он вошёл в квартиру, пихнул дверь ногой, закрывая её, и продолжал обнимать Люмин, не отпуская. Шатался, и Люмин пришлось держать его за талию, чтобы не упали оба. – Что он тебе дал? Какие таблетки? – Паника начала подниматься. Он был явно под действием чего-то серьёзного. – Не знаю. Маленькие, розовые. Сказал, эйфория будет, всё забудется, а я так хотел забыться, Люми. – Скарамучча наконец отстранился, но руки держал на её плечах, смотрел в глаза так интенсивно, что Люмин почувствовала, как краснеет. – Но ничего не забылось. Только ты. Везде ты. В голове, в сердце, в каждой мысли. Его пальцы скользнули к её лицу, гладили щёки, губы, словно проверял, что она настоящая. – Ты как котёнок. Маленькая, мягкая, тёплая. – Голос был наполнен удивлением, словно он открывал что-то новое, он растягивал каждое слово. – Почему я не говорил тебе раньше? Почему молчал? – Скарамучча, тебе плохо. Нужен врач. Или хотя бы... – Не нужен врач! – Он сжал её плечи сильнее, почти больно. – Нужна ты. Только ты. Люми, моя милая Люми. Он снова обнял её, и на этот раз Люмин не сопротивлялась, просто стояла, позволяя ему держать себя. Чувствовала, как он дрожит, как дыхание его прерывистое, как руки сжимают её так, словно она могла исчезнуть в любой момент. – Пойдём, тебе нужно сесть, – предложила Люмин тихо, и он кивнул, не отпуская. Они прошли в гостиную, где Скарамучча опустился на диван, потянув её за собой. Сел так, чтобы она была рядом, прижатая к его боку, одна рука обвивала её талию, другая гладила волосы медленно, почти благоговейно. – Ты самое лучшее, что было в моей жизни, – сказал он в её волосы, и голос дрожал. – Самое настоящее. Всё остальное – ложь, игра, маски. Только с тобой я мог быть собой. Люмин молчала, не зная, что сказать. Это был не тот Скарамучча, которого она знала – холодный, контролирующий, держащий эмоции за стеной цинизма. Это был кто-то другой, кто говорил вещи, которые она хотела услышать месяцы назад. – Почему молчал тогда? Когда это имело значение? – спросила она тихо. – Боялся. Боюсь до сих пор. – Его рука продолжала гладить её волосы, движение было успокаивающим. – Боюсь чувствовать так сильно. Боюсь, что, если открою, это используют против меня. Все всегда использовали. – Я не использовала. – Знаю, Люми, знаю... Поэтому ты особенная. – Он повернул её лицо к себе, смотрел в глаза так, что Люмин почувствовала, как сердце сжимается. – Не такая, как остальные, правда. Не игра слов, не манипуляция. Ты действительно особенная. Единственная, кого я.… кого я любил. Люблю. Не знаю, как это называется правильно. Слово «любил» повисло между ними, тяжёлое и значимое. Люмин смотрела на него, на его лицо, где читалась боль и что-то ещё – уязвимость, которую он никогда не показывал. – Это наркотик говорит. Не ты. – Голос Люмин дрожал. – Наркотик только убирает фильтры. Позволяет говорить то, что чувствую, но боюсь сказать. – Скарамучча прижался лбом к её лбу. – Всё, что говорю сейчас – правда. Может, единственная правда, которую скажу когда-либо. Люмин чувствовала, как слёзы снова подступают к глазам, но сдерживала их. Это было жестоко – слышать то, что хотела услышать, когда уже поздно, когда он под действием чего-то, что изменяет сознание. Завтра он проснётся, и всё вернётся на круги своя. – Останешься сегодня? – спросила она, хотя знала, что не должна предлагать. – Тебе нельзя ехать в таком состоянии. – Останусь. Если разрешишь. – Он гладил её щёку большим пальцем. – Хочу быть рядом. Просто рядом. Ничего больше. – Хорошо. – Люмин встала, протянула руку. – Пойдём, уложу тебя. Они прошли в её комнату, и Скарамучча лёг на кровать, не раздеваясь. Люмин легла рядом осторожно, оставляя между ними небольшое расстояние. Но он тут же притянул её к себе, обнял, устроил голову на её плече. – Расскажи мне что-нибудь, Люми, – попросил он сонно. – Твой голос успокаивает. – О чём рассказать? – О чём угодно. Просто говори. Люмин начала рассказывать о своей неделе – о том, как сдавала долги, как Тарталья помогал, как начала чувствовать себя чуть лучше. Говорила тихо, монотонно, и чувствовала, как Скарамучча расслабляется в её объятиях, дыхание становится ровнее. – Я рад, что у тебя есть он, – прошептал Скарамучча, когда она замолчала. – Рад, что кто-то заботится, когда я не могу. – Не мог или не хотел? – И то, и другое. – Честность была беспощадной даже под наркотиком. – Но сейчас жалею. Жалею о каждом решении, которое привело к тому, что ты не моя. Люмин не ответила, просто продолжала гладить его по спине медленно, и через несколько минут почувствовала, как его дыхание стало глубоким, ровным. Он уснул. Она лежала, глядя в темноту, и чувствовала, как внутри борются противоречивые эмоции. Облегчение от того, что он рядом, боль от осознания, что это временно, страх от того, что завтра он уйдёт и ничего не изменится. Скарамучча пробормотал что-то во сне, прижался ближе, и Люмин позволила себе обнять его в ответ. Завтра разберётся. Завтра будет думать о последствиях. Сегодня просто позволит себе это – его близость, его тепло, его уязвимость, которую он показывал так редко. Даже если это была ложь, созданная наркотиком. Даже если завтра всё вернётся на круги своя. Сегодня она позволит себе поверить, что он говорил правду, что она особенная. Что он любил. Хотя бы в этот момент. Хотя бы сейчас. Она закрыла глаза и уснула в его объятиях, и сон был спокойным.