Часть 43

Май встретил город неожиданной щедростью – солнце прогревало воздух по-настоящему, и в парках расцветали первые цветы, выбрасывая яркие пятна цвета на фоне молодой зелени. Студенты высыпали из аудиторий на газоны, устраивая импровизированные пикники между парами, и в университетских коридорах витала атмосфера предвкушения – до летних каникул оставался месяц, до сессии чуть больше. Люмин продолжала существовать в режиме кажущейся стабильности, который она научилась поддерживать с таким мастерством, что почти сама начала верить в его реальность. Тарталья был рядом каждый день – встречал у входа с кофе, сидел рядом в библиотеке, провожал до дома, когда темнело. Его присутствие было константой, надёжной и предсказуемой, как восход солнца, и Люмин держалась за эту константу, пытаясь убедить себя, что этого достаточно. В четверг вечером, когда они сидели в библиотеке над очередным заданием, которое Люмин никак не могла закончить, Тарталья закрыл её учебник решительно. – Хватит на сегодня. Видно, что не идёт. – Он посмотрел на неё внимательно, изучающе. – Пойдём прогуляемся? Голова проветрится. Люмин согласилась, потому что альтернатива – продолжать смотреть в страницы, где буквы сливались в бессмысленный набор символов – казалась бесполезной. Они вышли из библиотеки в тёплый майский вечер, где ещё не совсем стемнело, небо окрашено в пастельные тона заката, и пошли в сторону парка неподалёку. Тарталья рассказывал что-то о своих планах на лето – хотел поехать на юг к родственникам, может, найти подработку, чтобы подзаработать перед последним курсом. Говорил легко, без давления, и Люмин слушала вполуха, кивая в нужных местах, но мысли были где-то далеко, в месте, к которому она не позволяла себе обращаться сознательно. Они дошли до старой беседки в парке, той самой, где когда-то давно она сидела с Ху Тao, обсуждая, стоит ли вообще связываться со Скарамуччей. Ирония момента не ускользнула от неё – сколько месяцев прошло с того разговора, как сильно всё изменилось и как мало, одновременно. Тарталья сел на скамейку, и Люмин села рядом, оставляя между ними привычное расстояние, которое он никогда не пытался сократить без её разрешения. Несколько минут они сидели молча, наблюдая за утками на пруду впереди, где вода отражала последние лучи солнца, превращаясь в жидкое золото. – Люмин, – начал Тарталья, и что-то в его тоне заставило её напрячься. – Хочу кое-что сказать. Не как давление, просто... чтобы ты знала. – Слушаю. Он повернулся к ней, взял её руку в свою осторожно, словно боялся, что она отдёрнет. – Я вижу, как ты стараешься. Вижу прогресс, который делаешь каждый день. И я горжусь тобой. – Его большой палец гладил её ладонь медленно. – Но я также вижу, что ты не здесь. Не полностью. Часть тебя всё ещё где-то в другом месте. Люмин хотела возразить, сказать, что он ошибается, что она здесь, полностью здесь, но слова застряли в горле, потому что врать ему было невыносимо. Тарталья заслуживал честности, даже если честность причиняла боль. – Знаю, – призналась она тихо. – Извини. – Не за что извиняться. – Тарталья наклонился ближе, и между их лицами осталось всего несколько сантиметров. – Просто хочу, чтобы ты знала – я готов ждать. Сколько нужно. Пока ты не будешь готова быть здесь полностью. Он поцеловал её – медленно, осторожно, давая время отстраниться, если захочет. Люмин не отстранилась, позволила поцелую случиться, ответила даже, прижавшись ближе. Его губы были тёплыми, нежными, вкус мяты от жвачки, которую он жевал раньше. Всё было правильно – техника, ритм, близость. Всё было правильно, и именно поэтому всё было неправильно. Потому что она не чувствовала ничего. Никакого огня, никакого электричества, никакого желания продолжать. Просто механическое действие, приятное в теории, пустое на практике. Она отстранилась первой, и Тарталья отпустил сразу, не удерживая. – Извини, – выдохнула Люмин, отводя взгляд. – Не могу. Ещё не готова. – Всё хорошо. – Тарталья улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз, где читалось разочарование, которое он пытался скрыть. – Говорил же – буду ждать. Они просидели ещё немного, разговаривая о незначительных вещах, заполняя неловкость после неудавшегося поцелуя, потом Тарталья проводил её до дома. У подъезда он обнял её коротко, по-дружески. – Увидимся завтра? – Конечно. – Люмин попыталась улыбнуться убедительно. – Спасибо за вечер. – Всегда. Она поднялась домой и прошла в свою комнату, где родители уже спали. Села на кровать и уставилась в стену, где висел постер группы, которую она любила в школе, но давно не слушала. Прикосновение к губам ещё ощущалось – призрачное, почти неуловимое. Люмин провела пальцами по губам и не почувствовала ничего, кроме холода. С Тартальей было безопасно. Стабильно. Правильно. Он был всем, что психолог называла "здоровыми отношениями" – уважение, забота, терпение, отсутствие манипуляций. Он был идеален. И именно в этом была проблема. Люмин не хотела идеального. Не хотела безопасного. Хотела того, что заставляло сердце биться так быстро, что становилось трудно дышать. Хотела интенсивности, даже если интенсивность была токсичной. Хотела чувствовать что-то, что угодно, кроме этой ледяной пустоты, которая заполняла грудную клетку. Она открыла ящик стола, достала старую тетрадь – ту, что использовала в прошлом семестре, когда они со Скарамуччей занимались вместе в библиотеке. Пролистала страницы, где конспекты перемежались с формулами и графиками, пока не наткнулась на то, что искала, сама не понимая, что искала. На полях страницы был рисунок – небрежный, сделанный ручкой, пока она объясняла что-то, а он слушал вполуха. Абстрактный узор из линий, которые складывались в нечто похожее на волны или, может, на крылья. Она помнила этот момент – он сидел рядом, рисовал, и она смеялась, говоря, что он не слушает, а он возражал, что может делать два дела одновременно. Это был такой незначительный момент, один из тысяч, но почему-то именно он сохранился в памяти с кристальной ясностью. Запах кофе из автомата в библиотеке, тепло его плеча, прижатого к её плечу, тихое царапанье ручки по бумаге. Обыденность, которая была пропитана чем-то большим – близостью, которая не требовала слов. Люмин провела пальцем по линиям рисунка, и накрыло волной воспоминаний настолько мощной, что перехватило дыхание. Его голос, говорящий её имя с интонацией, которую она никогда не слышала ни от кого другого. Его руки, знающие каждый сантиметр её тела лучше, чем она сама. Его запах – смесь одеколона и чего-то чисто его. Моменты, когда маска падала, и он показывал уязвимость, которую прятал от всех остальных. Боль была там, конечно. Слёзы, манипуляции, бесконечные циклы близости и отстранения. Но была и радость – острая, почти болезненная в своей интенсивности. Был смех, который разрывал живот. Была страсть, которая сжигала изнутри. Был спектр всех эмоций от отчаяния до эйфории. А сейчас была стабильность. Ровная линия без пиков и провалов. Безопасность, которая ощущалась как клетка. Люмин понимала, что именно от этой стабильности она бежала всю жизнь – от предсказуемости, от скуки, от жизни, которая текла размеренно, без потрясений. Родители жили такой жизнью. Просыпались в одно время, ходили на работу, возвращались, ужинали, смотрели телевизор, ложились спать. Повторяли цикл годами, десятилетиями. Они были довольны, но Люмин наблюдала за ними и чувствовала удушье от одной мысли, что может превратиться в то же самое. Со Скарамуччей не было предсказуемости. Каждый день был непредсказуемым – она не знала, напишет ли он, будет ли нежным или холодным, закончится ли вечер близостью или ссорой. Эта непредсказуемость была изнуряющей, разрушающей, но она заставляла чувствовать себя живой каждую секунду. А сейчас Люмин существовала в режиме автопилота. Просыпалась, ходила на пары, делала задания, встречалась с Тартальей, возвращалась домой. Повторяла цикл. Была функциональной, стабильной, "исцелённой" по всем параметрам. И умирала от тоски. Она закрыла тетрадь резко, засунула обратно в ящик и легла на кровать, уставившись в потолок. Знала, что думать так опасно. Психолог предупреждала о романтизации токсичности, о том, как мозг, привыкший к эмоциональным качелям, воспринимает стабильность как скуку. Это была ловушка зависимости – искать дозу адреналина, которую давали нездоровые отношения. Но знание не помогало. Понимание не лечило. Люмин достала телефон, открыла список заблокированных контактов. Имя Скарамуччи было там, заблокированное несколько недель назад. Она смотрела на имя долго, и палец завис над кнопкой разблокировки. Не нажала. Положила телефон обратно. Закрыла глаза и попыталась заснуть, но сон не шёл. Мысли крутились бесконечной каруселью – Тарталья, Скарамучча, безопасность, интенсивность, жизнь, которая была правильной, и жизнь, которая была настоящей. Два пути, несовместимых друг с другом. И Люмин не знала, какой выбрать. Знала только, что выбор, который делает сейчас – путь стабильности с Тартальей – ощущался как медленное умирание. Но альтернатива – вернуться к токсичности со Скарамуччей – была быстрым самоуничтожением. Между медленной смертью и быстрой. Между существованием и сгоранием. Она лежала в темноте и не могла решить, какая смерть предпочтительнее. Или может, вопрос был не в этом. Может, настоящий вопрос был – хотела ли она вообще жить. Без него. И ответ на этот вопрос пугал больше всего. Потому что ответ был – нет. Не хотела.