Часть 44

Последняя неделя мая прошла в тумане, где Люмин двигалась механически от точки к точке – пары, библиотека, дом, сон, повтор. Тарталья продолжал быть рядом, но после того поцелуя в парке между ними повисла невидимая стена неловкости, которую оба старались игнорировать. Он не пытался повторить, и Люмин была благодарна за это молчаливое понимание, хотя видела в его глазах вопросы, на которые не могла ответить. Ху Тao заметила изменения за обедом в пятницу, когда они сидели в столовой, и Люмин толкала еду по тарелке, не поднося ко рту. – Ты снова не ешь. – Констатация факта, без осуждения, но с беспокойством, которое невозможно было скрыть. – И куришь опять, я чую запах. – Пару штук в день, не больше. – Люмин не стала отрицать. – Помогает справляться. – С чем справляться? Всё же вроде наладилось. Долги сдала, с Тартальей хорошо. – Ху Тao отложила вилку, полностью переключившись на подругу. – Или не хорошо? Люмин помолчала, подбирая слова, которые не прозвучали бы как признание в том, что она снова скатывается. – Всё правильно. Слишком правильно. – Она подняла глаза, встретила взгляд Ху Тao. – И от этого невыносимо скучно. – Скучно? – Ху Тao нахмурилась. – Люмин, стабильность – это не скука. Это норма. То, что было с ним – это болезнь, зависимость. Ты же понимаешь разницу? – Понимаю головой. Но не чувствую сердцем. – Люмин сжала руки в кулаки под столом. – С Тартальей безопасно, и это убивает меня медленнее, чем Скарамучча убивал быстро. Но всё равно убивает. – Ты говоришь страшные вещи. – Ху Тao протянула руку через стол, накрыла её сжатый кулак. – Обещай, что не сделаешь глупости. Не вернёшься к нему. – Обещаю. – Ложь слетела с губ легко, отработанная до автоматизма, и Люмин ненавидела себя за эту лёгкость. В субботу вечером Дотторе устраивал большую вечеринку по случаю окончания года – последняя грандиозная тусовка перед летними каникулами, на которую приглашались все, кто имел хоть какое-то отношение к их кругу. Ху Тao уговорила Люмин пойти, аргументируя тем, что нужно отвлечься, повидать людей, не сидеть дома в четырёх стенах. Тарталья тоже планировал быть там, и Люмин согласилась, хотя всё внутри сопротивлялось идее большого скопления людей, шума, необходимости изображать социальность. Она оделась просто – чёрные джинсы и свободная толстовка, минимум макияжа, волосы распущены. Смотрела на себя в зеркало и видела призрак того, кем была раньше – контуры знакомы, но суть изменилась, выветрилась, оставив только оболочку. Дом Дотторе был полон к тому времени, как они приехали около девяти вечера. Музыка гремела так громко, что вибрации ощущались физически, проникая в грудную клетку, заставляя сердце биться в чужом ритме. Люди заполняли все комнаты – разговаривали, смеялись, танцевали, пили из стаканчиков, и атмосфера была пропитана той искусственной весёлостью, которая приходит с алкоголем и желанием забыть о надвигающихся экзаменах. Тарталья встретил их у входа, обнял Ху Тao дружески, потом повернулся к Люмин, и в глазах промелькнуло что-то – надежда? облегчение? – что она всё-таки пришла. – Рад, что ты здесь. – Он улыбнулся, и улыбка была такой искренней, такой тёплой, что Люмин почувствовала укол вины острый и болезненный. – Пойдёмте, найдём что-нибудь попить. Они прошли на кухню, где Дотторе разливал коктейли с профессионализмом бармена, щедро добавляя алкоголь в каждый стакан. Люмин взяла предложенный напиток и сделала большой глоток, чувствуя, как жидкость обжигает горло, оставляя после себя приятное тепло, которое начало распространяться по телу. – Полегче, – предупредил Тарталья, заметив, как быстро она опустошает стакан. – Дотторе делает крепко. – Нормально. – Люмин допила остатки и потянулась за вторым. – Хочу расслабиться. Следующий час прошёл в размытости, где алкоголь притуплял острые края реальности, делая мир чуть более терпимым. Люмин разговаривала с людьми, которых едва знала, смеялась над шутками, которые не находила смешными, танцевала, когда Ёимия потащила всех в гостиную. Тарталья оставался рядом, не навязываясь, просто присутствуя как якорь, к которому можно было вернуться, когда становилось слишком много. Около одиннадцати Люмин отошла от танцпола, чтобы глотнуть воды и остыть. Стояла у окна в коридоре, где народу было меньше, и смотрела на ночной город за стеклом, когда услышала знакомый смех – не громкий, но узнаваемый мгновенно, даже через музыку и гул голосов. Обернулась автоматически, и мир остановился. Скарамучча стоял у входа в гостиную, и рядом с ним была девушка – та самая, дочь партнёра его родителей, которую Люмин видела один раз месяцы назад и запомнила, как угрозу, воплощённую в идеальной внешности. Сейчас девушка выглядела ещё лучше – дорогое платье, которое сидело как влитое, профессиональный макияж, волосы уложены безупречно. Она держала Скарамуччу за руку собственнически, и он не отстранялся, стоял рядом в безупречном костюме без галстука, выглядя как модель с обложки журнала. Люмин не могла оторвать взгляд. Он похудел – скулы стали острее, под глазами тени, которых раньше не было. Но даже худой, уставший, он был самым притягательным человеком в комнате, магнитом, к которому тянулось всё внимание, хотел он того или нет. Девушка что-то сказала ему, наклонившись ближе, прижавшись грудью к его руке, и Скарамучча посмотрел на неё, ответил что-то. Люмин не слышала слов сквозь музыку, но видела, как он улыбнулся – не той холодной улыбкой, которую показывал большинству, а чем-то более мягким, почти нежным. И тогда девушка потянулась, взяла его лицо в ладони и поцеловала. Поцелуй был долгим, демонстративным, из тех, что целуются на публику, чтобы показать собственничество. И Скарамучча не отстранился, не оттолкнул, принял поцелуй, ответил на него, обняв девушку за талию. Что-то внутри Люмин разорвалось – не резко, не со взрывом, а медленно, как ткань, которую тянут в разные стороны, пока волокна не начинают рваться одно за другим. Все недели "исцеления", все сессии с психологом, все попытки убедить себя, что она справляется, что движется вперёд, что может жить без него – всё рухнуло в одно мгновение под весом реальности, которая была проста и беспощадна. Она всё ещё любила его. Не как воспоминание, не как призрак прошлого. Любила сейчас, в этот момент, так сильно, что физически больно было дышать. Стакан выпал из её рук, разбился о пол, и звон был громким, привлёк внимание. Несколько человек обернулись, включая Скарамуччу, который оторвался от поцелуя и посмотрел в её сторону. Их глаза встретились через расстояние, и Люмин увидела, как его лицо меняется – удивление сменяется узнаванием, узнавание чем-то похожим на боль. Девушка рядом с ним что-то говорила, но он не слушал, смотрел только на Люмин, и взгляд был таким интенсивным, что она почувствовала, как ноги подкашиваются. Не в силах выносить этот взгляд, эту сцену, эту реальность, Люмин развернулась и пошла к выходу – не бежала, просто шла быстро, пробираясь сквозь танцующих людей, которые казались размытыми пятнами в периферийном зрении. Нашла дверь, ведущую во двор, распахнула её и вышла в ночь, где воздух был холодным и свежим после душной атмосферы дома. Двор был пуст – никто не хотел мёрзнуть снаружи, когда внутри тепло и весело. Люмин дошла до дальнего угла, где росло старое дерево, прислонилась к нему спиной и медленно сползла вниз, пока не оказалась сидящей на холодной земле. Обхватила колени руками, уткнулась лицом в них и позволила слезам течь – тихо, без всхлипов, просто бесконечный поток, который не останавливался. Всё было ложью. Весь прогресс, всё "исцеление", вся стабильность с Тартальей. Она не двигалась вперёд, просто научилась лучше прятать правду – от других, от себя. Прятала так глубоко, что почти поверила, что победила. Но зависимость не побеждают. Просто учатся жить с ней, контролировать, держать на цепи. А она не контролировала ничего. Один взгляд на него, один поцелуй с другой – и цепь порвалась, выпустив всё, что она запирала месяцами. – Люмин? Голос Тартальи заставил её поднять голову. Он стоял в нескольких метрах, и на лице читалось понимание, которое было хуже любого осуждения. – Ты видела. – Не вопрос, констатация. – Видела его с ней. Люмин кивнула, не доверяя голосу. Тарталья подошёл ближе, присел на корточки перед ней, и взгляд его был таким грустным, таким полным сочувствия, что Люмин почувствовала новую волну слёз. – Он ничего не стоит. Ничего. – Тарталья взял её лицо в ладони, вытирая слёзы большими пальцами. – Не заслуживает твоих слёз, твоей боли, тебя вообще. – Знаю. – Слова вышли сломанными, хриплыми. – Говорю себе это каждый день. Но не помогает. – Я помогу. Мы пройдём через это. – Тарталья наклонился ближе, и Люмин видела намерение в его глазах за секунду до того, как он попытался поцеловать её – отчаянная попытка спасти, исцелить, переключить её внимание на себя, на что-то здоровое. Люмин отстранилась, мягко, но решительно оттолкнув его. – Прости. Не могу. С тобой не могу. – Голос дрожал, но слова были твёрдыми. Тарталья застыл, и на лице отразилось понимание, окончательное и беспощадное. Он встал медленно, отступил на шаг. – Ты всё ещё выбираешь его. После всего, что он сделал, после того, что видела сейчас. – Голос был ровным, но в нём звучала боль, которую он больше не пытался скрыть. – Выбираешь человека, который разрушил тебя, вместо того, кто пытался собрать обратно. – Не выбираю. – Люмин встала тоже, держась за дерево для поддержки. – Просто не могу не выбрать. Это не выбор, Тарталья. Это зависимость, болезнь, проклятие. Называй как хочешь. Но это не выбор. – Это одно и то же. – Тарталья шагнул назад ещё раз, создавая дистанцию. – Результат один – ты остаёшься с ним, а я теряю тебя. – Ты никогда не имел меня. – Люмин сказала это максимально мягко, но правда ранила, несмотря на мягкость. – Я пыталась. Хотела, чтобы получилось. Но не могу полюбить того, кто не он. Тарталья смотрел на неё долго, и в глазах боролись эмоции – боль, злость, разочарование, что-то ещё, что Люмин не могла определить. Потом он кивнул коротко. – Понятно. Тогда нам не о чем больше говорить. – Он повернулся к дому. – Береги себя, Люмин. Хотя знаю, что не будешь. – Тарталья, подожди... – Но он уже уходил, не оглядываясь, и через несколько секунд исчез за дверью, оставив её одну во дворе. Люмин опустилась обратно на землю, обхватила колени и сидела так, покачиваясь слегка, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме огромной пустоты, которая расширялась с каждой секундой, угрожая поглотить полностью. Дверь открылась снова минут через десять, и на этот раз вышел Скарамучча. Он остановился у порога, увидел её, и что-то на его лице изменилось. Прошёл к ней медленно, каждый шаг обдуманный, осторожный, словно приближался к раненому животному. – Люмин. – Произнёс её имя тихо, и в голосе столько всего – вина, боль, что-то похожее на отчаяние. Она подняла голову, посмотрела на него, и слёзы всё ещё текли, хотя, казалось, должны были закончиться давно. – Ты пришёл с ней. – Констатация, не обвинение. – Родители заставили. Чтобы мы были вместе публично. – Скарамучча присел на корточки перед ней, как делал Тарталья минутами ранее, но эффект был совершенно другой. – Это ничего не значит. – Ты целовал её. – Люмин вытерла слёзы, но они продолжали течь. – Видела, как целовал. – Она поцеловала меня. Я не... – Он замолчал, покачал головой. – Нет, вру. Ответил. Потому что так надо было. Потому что все смотрели, и родители ждали демонстрации. – Демонстрации чего? – Голос Люмин сорвался на крик, истеричный и отчаянный. – Что вы вместе? Что она твоя? Что я ничего не значу?! – Нет! – Скарамучча схватил её за плечи. – Ты значишь всё! Всё, понимаешь? Каждый день, каждую ночь думаю только о тебе! – Тогда почему?! – Люмин ударила его кулаками в грудь, слабо, без сил. – Почему не можешь просто выбрать меня?! Почему играешь роль с ней, пока я разваливаюсь на части?! – Потому что я трус! – Скарамучча не отпускал её плечи, держал крепко. – Потому что боюсь потерять всё! Потому что не умею быть храбрым! Люмин перестала бить его, повисла в его руках, и они смотрели друг на друга в тусклом свете, падающем из окон дома. Она плакала, не понимая, как исправить то, что было разрушено так давно, что момент разрушения даже невозможно было определить. – Я пыталась забыть тебя. – Люмин прижалась лбом к его груди. – Два месяца пыталась. С Тартальей, с психологом, со стабильностью. Думала, получается. – И? – Скарамучча гладил её по волосам, и руки дрожали. – Одного взгляда хватило, чтобы понять – ничего не получилось. Всё это было иллюзией. – Она обняла его, вцепившись в рубашку. – Не могу без тебя. Пыталась, но не могу. – Я тоже. – Он прижал её ближе, зарываясь лицом в её волосы. – Думал, что с ней станет легче. Что если буду играть роль достаточно долго, она станет реальностью. Но каждый раз, когда она касается меня, думаю о тебе. Каждый раз, когда целует, закрываю глаза и представляю тебя. Они стояли, обнявшись, и мир вокруг перестал существовать – не было вечеринки, музыки, людей. Только они двое, два сломанных человека, которые не могли быть вместе, но и не могли отпустить. – Это неправильно. – Люмин подняла голову, посмотрела на него. – Мы разрушаем друг друга. – Знаю. – Скарамучча коснулся её щеки, вытирая слёзы. – Все предупреждали. Психолог, Ху Тao, Тарталья. Говорили уйти, пока не поздно. – Знаю. – Мы уничтожим друг друга. Полностью. Без возврата. – Знаю. – Скарамучча наклонился, их лица были так близко, что дыхание смешивалось. – Но я хочу тебя. Несмотря ни на что. Хочу так сильно, что готов на это. – Я тоже. – Люмин закрыла глаза. – Господи, помоги мне, но я тоже. Они поцеловались – отчаянно, голодно, как утопающие хватаются за последний глоток воздуха. Поцелуй был всем – воссоединением, прощанием, обещанием, проклятием. Люмин чувствовала вкус его слёз, смешанный со своими, чувствовала, как он дрожит всем телом, как руки сжимают её так, словно боялся, что она исчезнет. Когда они оторвались, оба задыхались, держась друг за друга, и Люмин знала – произошло непоправимое. Все недели работы над собой, все попытки вырваться – всё уничтожено одним поцелуем. Она снова его. А он снова её. И ничего хорошего из этого не выйдет. Но остановиться было уже невозможно. Дверь хлопнула, и они оба обернулись. В дверном проёме стояла та девушка, лицо искажено шоком и яростью. – Значит, это правда. – Голос дрожал. – У тебя есть кто-то ещё. Скарамучча не ответил, не отпустил Люмин. Девушка развернулась и ушла, хлопнув дверью так громко, что звук эхом прокатился по двору. – Она расскажет родителям. – Скарамучча сказал это спокойно, словно говорил о погоде. – К утру они узнают. – И что будет? – Люмин всё ещё держала его. – Не знаю. Отрежут финансирование, заберут в другой город. Что угрожали. – Он посмотрел на неё. – Но мне всё равно. – Не всё равно. Когда случится, пожалеешь. Обвинишь меня. – Нет. Не обвиню. – Скарамучча поцеловал её снова, коротко. – Потому что выбираю это. Выбираю тебя. Наконец-то. Они стояли во дворе ещё долго, обнявшись, не зная, что будет дальше, но зная, что назад пути нет. Что-то кончилось. Что-то началось.