Часть 45

Воскресенье началось с того, что родители Скарамуччи позвонили ему в семь утра. Люмин лежала рядом в его кровати, где они оказались после вечеринки, не раздеваясь толком, просто упав и обнявшись, слишком измотанные эмоционально, чтобы делать что-то большее. Звонок разорвал тишину резко и безжалостно, и Скарамучча потянулся к телефону, посмотрел на экран, и лицо его стало каменным. – Отец, – сказал он тихо, показывая ей экран. Люмин села, подтянув колени к груди, наблюдая, как он принимает звонок и подносит телефон к уху. – Алло? – Голос ровный, без эмоций. Люмин не слышала, что говорил отец, но видела, как менялось лицо Скарамуччи – от спокойствия к напряжению, потом к чему-то похожему на покорность. – Понимаю. – Долгая пауза. – Нет, не буду извиняться. – Ещё пауза. – Потому что не жалею. – Тишина на другом конце стала такой громкой, что Люмин почувствовала её физически. – Делайте что хотите. Мне всё равно. Он повесил трубку, положил телефон на тумбочку и сидел неподвижно несколько секунд, глядя в стену. – Что сказал? – спросила Люмин тихо. – То, что обещал. Финансирование отрезают полностью с завтрашнего дня. Дом заберут к концу недели. Хотят, чтобы я приехал собрать вещи и уехал с ними в другой город, где отец устроил мне работу в офисе партнёра. – Скарамучча повернулся к ней, и в глазах была странная смесь облегчения и страха. – Дали до среды на размышления. – И ты поедешь? – Вопрос застрял в горле, но Люмин заставила себя произнести. – Не знаю. – Он притянул её к себе, обнял. – Впервые в жизни не знаю, что делать. Они просидели так долго, и утренний свет медленно заполнял комнату, превращая серость в нечто более мягкое, но не менее безнадёжное. Реальность врывалась постепенно, неумолимо, разрушая остатки ночной иллюзии, что они смогут просто быть вместе, что выбор сделан и всё наладится. В понедельник Люмин не пошла на пары. Осталась у Скарамуччи, который тоже пропустил работу, на которую устроился месяц назад, чтобы хоть как-то быть независимым. Они лежали в постели до обеда, не разговаривая, просто держась друг за друга, словно физический контакт мог остановить надвигающееся разрушение. Телефон Люмин разрывался от звонков и сообщений – мама спрашивала, где она, Ху Тao писала с беспокойством, даже Тарталья прислал одно короткое сообщение: "Надеюсь, ты в порядке". Люмин не отвечала никому, просто выключила звук и положила телефон экраном вниз. – Тебе нужно домой. – Скарамучча сказал это около трёх дня, когда они всё-таки встали и сидели на кухне с остывшим кофе. – Родители волнуются. – Не хочу уходить. – Люмин обхватила кружку руками, грея ладони о керамику. – Боюсь, что, если уйду, ты исчезнешь. – Не исчезну. Обещаю. – Он накрыл её руки своими. – Но тебе нужно хотя бы дать знать, что жива. Люмин в итоге вернулась домой вечером, и мама встретила её у двери с лицом, искажённым беспокойством и едва сдерживаемой яростью. – Где ты была?! Двадцать четыре часа! Мы названивали, писали, я уже хотела в полицию обращаться! – Мама схватила её за плечи, встряхнула. – С тобой всё в порядке? Ты цела? Что случилось? – Прости. Была у подруги, телефон сел. – Ложь текла автоматически, отшлифованная месяцами практики. – Какой подруги? Ху Тao писала, что не знает, где ты! – Мама не отпускала. – Не ври мне! – Не у Ху Tao. У другой. Вы её не знаете. – Люмин попыталась высвободиться, но мама держала крепко. – Ты была у того парня. У того, из-за которого всё началось. – Не вопрос, утверждение, и в голосе такая боль, что Люмин почувствовала, как внутри что-то сжимается. – Я же вижу. Вижу по глазам. Ты вернулась к нему. – Мам... – Он разрушает тебя! Посмотри на себя! – Мама развернула её к зеркалу в прихожей. – Посмотри, что от тебя осталось! Люмин посмотрела и не узнала отражение – лицо осунувшееся, глаза запавшие с тёмными кругами, губы потрескавшиеся, кожа нездорово бледная. Одежда висела мешковато на теле, которое превратилось в скелет, обтянутый кожей. Призрак, пародия на ту девушку, которой она была год назад. – Мы записали тебя к психиатру. В среду. Будешь проходить полное обследование. – Мама говорила твёрдо, решительно. – Папа уже договорился. Отказываться бесполезно. – Не пойду. – Люмин отвернулась от зеркала. – Не нужен мне психиатр. – Не спрашиваем. Либо идёшь добровольно, либо мы оформим принудительную госпитализацию. У нас есть основания. – Мама взяла её за подбородок, заставив посмотреть на себя. – Выбирай. Люмин вырвалась, прошла в свою комнату, захлопнув дверь. Легла на кровать и уставилась в потолок, где трещина образовывала знакомый узор разбитого сердца. Телефон завибрировал – Скарамучча: «Как прошло?» «Плохо. Родители знают. Записали к психиатру» «Когда?» «В среду. Угрожают принудительной госпитализацией» Долгая пауза, потом: «Может, стоит пойти? Получить помощь?» Люмин смотрела на сообщение и чувствовала, как внутри закипает злость – иррациональная, несправедливая, но невозможная для сдерживания. «Легко говорить. Это не тебя хотят закрыть в психушке» «Не хотят закрыть. Хотят помочь» «Не нужна мне их помощь. Нужен только ты» «Я здесь. Буду здесь» «До среды. А потом уедешь.» «Не уеду. Найду способ остаться» Люмин заблокировала телефон и закрыла глаза. Не верила, что он найдёт способ. Не верила, что всё будет хорошо. Не верила ни во что, кроме того, что всё рушится окончательно, и остановить невозможно. Вторник прошёл в тумане. Люмин пошла на пары, потому что мама настояла, проводила до университета и забрала после, не давая шанса сбежать. На парах она сидела, глядя в никуда, не слыша слов преподавателя, не записывая ничего. Ху Тao попыталась поговорить на перемене, но Люмин отмахнулась, сказав, что всё в порядке, не нужно беспокоиться. – Всё не в порядке. – Ху Тao схватила её за руку, не давая уйти. – Ты вернулась к нему. Я вижу. И он уничтожает тебя снова. – Отпусти. – Люмин вырвала руку. – Не твоё дело. – Моё! Потому что я твоя подруга! Потому что люблю тебя и не хочу потерять! – Голос Ху Tao сорвался, привлекая внимание других студентов. – Но, если ты выбираешь его, я не могу больше. Не могу смотреть, как ты умираешь по кусочку. – Тогда не смотри. – Люмин развернулась и ушла, оставив Ху Тao стоять с лицом, искажённым болью и разочарованием. После пар мама отвезла её домой и заперлась с папой в их комнате на долгий разговор, из которого до Люмин доносились обрывки фраз – "клиника", "лечение", "спасти, пока не поздно". Люмин сидела в своей комнате и курила у открытого окна, несмотря на холод, затягиваясь так глубоко, что лёгкие горели. Скарамучча написал вечером: «Родители дали окончательный ультиматум. Либо еду завтра, либо остаюсь здесь, но полностью один. Без денег, без квартиры, без поддержки» «И что выберешь?» «Не знаю. Хочу остаться ради тебя. Но не знаю, как выжить без ничего» «Значит, уедешь» «Не хочу» «Но уедешь. Потому что боишься» «Да. Боюсь. Извини» Люмин заблокировала телефон и легла на кровать, уставившись в потолок. Завтра среда. Психиатр. Потом, может, клиника, если решат, что она опасна для себя. А Скарамучча уедет, начнёт новую жизнь. А она останется здесь. В клетке, которую родители построили из любви и страха. Будет лечиться от того, что не лечится – от любви, которая была болезнью. Будет принимать таблетки, которые притупят эмоции, сделают из неё функционирующего зомби. Будет жить, но это не будет жизнью. В среду утром Люмин встала рано, оделась механически, спустилась к завтраку, где мама и папа сидели с натянутыми лицами. Они ехали к психиатру в десять, и путь в машине прошёл в гнетущем молчании. Психиатр оказался мужчиной средних лет с добрым лицом и усталыми глазами, которые видели слишком много подобных случаев. Он разговаривал с Люмин час, задавая вопросы о настроении, сне, аппетите, мыслях о смерти. Люмин отвечала автоматически, говорила то, что хотели услышать – что чувствует себя лучше, что не думает о плохом, что готова работать над собой. Врач не поверил. Направил на анализы, назначил антидепрессанты, настоятельно рекомендовал стационарное лечение на три месяца. – Ваше состояние требует серьёзного вмешательства. – Он смотрел на родителей, а не на Люмин. – Депрессия тяжёлой степени, анорексия, высокий риск суицидальных мыслей. В стационаре мы сможем контролировать питание, терапию, медикаменты. – Мы согласны. – Мама сказала это твёрдо, не спрашивая мнения Люмин. – Когда можем оформить? – Есть место с понедельника следующей недели. – Врач делал пометки в карте. – Приготовьте вещи, документы. Люмин сидела и слушала, как обсуждают её жизнь, её будущее, словно она не присутствовала. Кивала, когда требовали, подписывала бумаги, которые совали. Внутри была пустота, огромная и всепоглощающая. Дома она заперлась в комнате и написала Скарамучче. «Закрывают в клинику. С понедельника. На три месяца» «Господи. Прости. Это из-за меня» «Не из-за тебя. Из-за нас» «Что будешь делать?» «Не знаю. Наверное, поеду. У меня нет выбора» «Я уезжаю завтра. Родители уже купили билет» «Значит, это конец» «Не хочу, чтобы это был конец» «Но это конец. Ты уезжаешь, я в клинике. Что ещё это может быть?» Долгая пауза «Увидимся сегодня? Последний раз?» «Не смогу выбраться. Родители не выпустят» «Тогда прощай, Люмин» «Прощай, Скарамучча» Люмин положила телефон и легла на кровать. Не плакала – слёз больше не было, высохли окончательно. Просто лежала и смотрела в потолок, где трещина казалась всё больше, расползаясь по штукатурке. Следующие дни прошли в подготовке к клинике. Мама собирала вещи – удобную одежду, гигиенические принадлежности, книги, которые Люмин не будет читать. Папа заполнял документы, подписывал формы добровольного согласия, хотя добровольного в этом не было ничего. Ху Тao пыталась дозвониться несколько раз, но Люмин не отвечала. Тарталья прислал одно сообщение: "Слышал о клинике. Держись. Ты справишься". Люмин не ответила. Скарамучча не писал. Уехал в четверг утром, и его номер стал недоступен к вечеру – заблокировал или сменил, разницы не было. В воскресенье вечером, за день до госпитализации, Люмин сидела у окна и курила последнюю сигарету из последней пачки. Смотрела на город, залитый огнями, на людей, спешащих по своим делам, живущих своими жизнями, не зная и не заботясь о том, что где-то девушка умирает медленно, тихо, незаметно для мира.