Часть 47

Понедельник начался обманчиво обычно, как начинались все остальные дни последнего месяца – будильник в восемь утра, который Люмин выключила, не открывая глаз, механический подъём с кровати, где тело было тяжёлым от таблеток, принятых накануне вечером. Душ с горячей водой, которая должна была разбудить, но вместо этого только усиливала ощущение нереальности происходящего, словно она двигалась под водой, где каждое движение требовало усилий, а звуки доходили приглушённо. Оделась в удобную домашнюю одежду – серые спортивные штаны и белую футболку, на которой было написано что-то мотивирующее про то, что каждый день – это новая возможность, ирония которой не ускользнула от неё. Спустилась на кухню, где мама уже готовила завтрак, напевая что-то тихо себе под нос, и утреннее солнце пробивалось сквозь окно, окрашивая всё в тёплые золотистые тона, создавая иллюзию, что день будет хорошим, что есть причины для надежды. – Доброе утро, солнышко. – Мама обернулась, услышав шаги, и лицо осветилось той осторожной улыбкой, которая стала привычной за последний месяц – улыбкой человека, который радуется каждому новому дню, когда дочь просыпается живой. – Как спалось? Надеюсь, кошмары не беспокоили? – Хорошо, мам. Спасибо. – Люмин села за стол, и улыбка пришла легко, отполированная неделями тренировок перед зеркалом, где она учила себя выглядеть нормально, здорово, как девушка, которая идёт на поправку. – Даже снов не видела. Наверное, таблетки работают. Завтрак был обильным, как всегда с момента выписки из клиники – омлет с овощами, тосты с маслом и джемом, свежие фрукты, нарезанные аккуратными кусочками, апельсиновый сок в высоком стакане. Мама контролировала каждый кусок, который Люмин отправляла в рот, считая про себя калории с точностью диетолога, радуясь каждому проглоченному кусочку как маленькой победе в войне против того, что чуть не забрало дочь. Папа сидел напротив, читая новости на планшете, но Люмин замечала, как он поднимает глаза каждые несколько минут, проверяя, что всё в порядке, что она ест, что улыбается, что выглядит стабильно. Этот постоянный контроль был удушающим, но Люмин понимала, что шёл от любви, от страха потерять, и не могла злиться, только чувствовала вину за то, что собиралась сделать. – Ты сегодня какая-то особенная, – заметила мама, разливая чай в любимые чашки Люмин – те, с нарисованными кошками, которые купили в маленькой лавке на отдыхе лет пять назад. – Даже лицо другое. Светлее что ли. Спокойнее. – Да. – Люмин посмотрела на маму, действительно всматриваясь в черты лица, которое любила всю жизнь – мягкие линии, тёплые карие глаза, несколько седых прядей в каштановых волосах, морщинки у глаз от частых улыбок. Запоминала детали, которые через несколько часов станут воспоминаниями. – Чувствую себя лучше. Правда лучше, не притворяюсь. – Я так рада это слышать, солнышко. – Мама протянула руку через стол, взяла её руку в свою, сжала тепло, и в прикосновении было столько любви, что Люмин почувствовала, как внутри что-то сжимается болезненно. – Знала, что ты справишься. Ты сильная. Всегда была сильной, просто иногда забывала об этом. Нужно было просто время, чтобы восстановиться. – Время, – повторила Люмин, и слово прозвучало странно, наполненное смыслом, который мама не могла уловить, не должна была уловить. – Да, время лечит. Так говорят, правда? После завтрака Люмин обняла маму дольше обычного, прижавшись к ней так крепко, словно пыталась втиснуть всю невысказанную любовь, все непроизнесённые извинения в это объятие, которое было последним, хотя мама об этом не знала. Вдыхала знакомый запах – лаванда от крема, который мама использовала годами, лёгкий аромат утреннего кофе, что-то ещё, что было просто мамой, запахом дома, безопасности, детства, которое теперь казалось таким далёким. – Что это? – Мама рассмеялась удивлённо, но ответила на объятие, гладя по спине успокаивающе. – Соскучилась? Хотя я же рядом каждый день. – Просто люблю тебя. Очень сильно люблю. – Люмин отстранилась, посмотрела в глаза, которые были влажными от неожиданной нежности. – Спасибо за всё. За то, что не сдались. За то, что старались спасти изо всех сил. За то, что любили меня даже когда я не заслуживала. – Ты всегда заслуживала. – Мама коснулась её щеки ладонью. – Мы всегда будем стараться. Ты наша единственная дочь. Наше всё. Самое ценное, что у нас есть. Папа ушёл на работу около девяти, тоже обняв Люмин крепко, что было необычно – они не были семьёй, где обнимались часто, но последний месяц изменил многое. Сказал что-то про то, что гордится её прогрессом, что верит в неё, что скоро всё наладится. Люмин кивала, улыбалась, провожала его до двери. Мама собиралась уходить около десяти – встреча с подругой, которую откладывала месяцами, посвящая всё время дочери, отказываясь от собственной жизни ради роли сиделки при выздоравливающей. Люмин настаивала, чтобы она шла, уверяла, что всё будет хорошо. – Ты точно справишься одна? – Мама колебалась у двери, надевая пальто, и в глазах читалось беспокойство, которое стало постоянным спутником. – Может, пойдёшь со мной? Лена будет рада познакомиться, давно спрашивает о тебе. – Нет, всё хорошо, мам. – Люмин помахала рукой, изображая бодрость. – Хочу немного побыть одна. Почитаю, может, посмотрю сериал. Отдохну. – Хорошо, солнышко. Вернусь к вечеру. – Мама поцеловала её в лоб, задержалась на секунду дольше обычного. – Если что-то понадобится, звони сразу. Я приеду. – Обещаю. Иди уже, а то опоздаешь. Дверь закрылась за мамой с тихим щелчком, и Люмин осталась одна в пустой квартире, где тишина была абсолютной, нарушаемой только тиканьем часов в гостиной и далёким гулом города за окнами. Она прошлась по квартире медленно, касаясь вещей, которые были частью её жизни столько лет – фотографии в рамках на полках, где она улыбалась в камеру, не зная, что через несколько лет эта улыбка станет невозможной, книги на стеллажах, которые читала и перечитывала, безделушки, собранные в редких путешествиях, которые казались событиями из другой жизни. Вернулась в свою комнату и начала убирать методично, тщательно, словно выполняла важный ритуал. Разложила вещи по местам, протерла пыль с полок, сменила постельное бельё на свежее – белоснежные простыни, которые пахли кондиционером и чистотой. Повесила одежду в шкаф аккуратно, рассортировав по цветам. Вымыла окно, через которое солнце заливало комнату золотым светом. Когда закончила, комната выглядела идеально – чистая, аккуратная, готовая к тому, чтобы кто-то другой вошёл и не увидел хаоса, только порядок девушки, которая заботилась о своём пространстве. Села за стол, достала красивый блокнот с кожаной обложкой, который получила в подарок на день рождения от Ху Тao, и ручку – дорогую, перьевую, которую берегла для особых случаев. Смотрела на чистый лист бумаги долго, и первые слова были самыми сложными, застревали в горле, отказывались переходить на бумагу. Потом начала писать, медленно, вдумчиво, выводя буквы аккуратно.

Маме и папе

Прошу вас понять, насколько это возможно для родителей, потерявших единственного ребёнка – это не ваша вина. Вы сделали всё, что могли, и даже больше. Любили меня безусловно, жертвовали своим временем, деньгами, которые откладывали на пенсию, эмоциональными ресурсами, которых не хватало на себя. Пытались спасти всеми доступными способами – психологами, клиникой, таблетками, поддержкой. Но некоторых людей не спасти. Не потому, что спасатели недостаточно стараются, а потому что спасаемые уже решили не держаться за тот спасательный круг, который им бросают. Я устала. Устала притворяться, что таблетки помогают, что мне лучше, что вижу смысл продолжать. Устала жить в мире, где он существует и строит счастливую жизнь с кем-то другим, а я застряла в собственной голове, которая стала тюрьмой без выхода. Клиника не помогла, только научила лучше врать. Таблетки не вылечили, только притупили способность чувствовать что-либо. Терапия не исцелила, только показала, насколько глубоко я сломана. Проблема не в химическом дисбалансе серотонина или когнитивных искажениях, которые можно исправить упражнениями из рабочих тетрадей. Проблема в том, что я сломана на фундаментальном уровне, и это нельзя починить, как ни старайся. Я люблю вас. Любила всегда, с первого своего вдоха. Любила каждое утро, когда вы улыбались мне, веря, что помогаете. И мне так жаль, что причиняю вам эту невыносимую боль, которая будет с вами до конца дней. Но продолжать существовать в этом состоянии – медленная пытка, и я выбираю быстрое освобождение. Простите меня, если сможете. Или не прощайте – я пойму. Но знайте – я бесконечно благодарна за каждый день, который вы мне дали. За детство, которое было счастливым и беззаботным. За любовь, которая была настоящей, безусловной, спасающей до тех пор, пока могла спасать. Не вините себя. Пожалуйста.

С любовью, которая не умрёт даже после смерти, Ваша Люмин

Следующее письмо далось легче, хотя слёзы размывали строчки.

Ху Тao

Ты была лучшей подругой, о которой можно мечтать. Пыталась спасти меня снова и снова, даже когда я того не заслуживала, когда отталкивала, когда выбирала токсичность вместо твоей заботы. Предупреждала, когда я не слушала, закрывала глаза и уши. Прощала, когда любой другой уже давно бы ушёл. Не вини себя за то, что случилось. Ты сделала всё правильно – каждый совет, каждое предупреждение, каждая попытка вытащить меня из ямы было правильным. Проблема была не в тебе, а во мне. Я выбрала этот путь осознанно, зная, чем он закончится, но не в силах свернуть. Это был мой выбор, моя ответственность, мой крест, который я не смогла нести. Спасибо за каждый смех, разделённый на двоих, за каждую слезу, которую ты вытирала, не задавая лишних вопросов, за каждый совет, который давала, даже зная, что я не последую. Ты была светом, когда всё вокруг погружалось в темноту. И мне так жаль, что не смогла удержаться за этот свет достаточно крепко. Будь счастлива, пожалуйста. Найди друзей, которые ценят твою дружбу больше, чем я смогла. Живи полной жизнью, которую заслуживаешь. Влюбляйся, путешествуй, смейся громко, плачь, когда грустно, чувствуй всё полностью. Живи за нас обеих.

Прощай, моя дорогая, незаменимая подруга. Люмин

Третье письмо было для Тартальи, который заслуживал объяснений.

Тарталье

Знаю, ты не ждал письма от меня. Мы почти не общались после того вечера на вечеринке, когда я выбрала его вместо тебя в последний раз. Но ты заслуживаешь слов благодарности и извинений. Спасибо за то, что пытался спасти меня, когда никто другой уже не пытался. За терпение, с которым объяснял учёбу, приносил кофе, просто был рядом, не требуя ничего взамен. За любовь, которую предлагал – здоровую, стабильную, настоящую. За то, что видел во мне кого-то достойного этой любви, даже когда я сама не видела. Прости, что не смогла ответить взаимностью. Не потому что ты был недостаточно хорош – ты был слишком хорош для такой сломанной девушки. Просто сердце не выбирает логикой, и моё выбрало яд вместо лекарства. Ты встретишь кого-то, кто сможет любить тебя правильно, полностью, без призраков прошлого. Кто-то, кто заслуживает твоей доброты. Не трать время, оплакивая меня. Я не стою слёз. Будь счастлив. Это всё, о чём прошу.

С благодарностью и сожалением, Люмин

Последнее письмо далось труднее всего.

Скарамучче

Не знаю, дойдёт ли это до тебя, захочешь ли прочитать. Но пишу, потому что нужно сказать то, что не сказала раньше, когда была возможность. Не вини себя за то, что случилось. Знаю, ты будешь. Знаю, что, узнав, первая мысль будет – это моя вина. Но это неправда. Не только твоя вина. Ты был катализатором, но не единственной причиной. Я была сломана задолго до тебя, просто не замечала. Ты показал, насколько. Мы разрушали друг друга по кусочку, день за днём. Оба виноваты в равной степени – ты не умел любить правильно, я не умела отпускать токсичность. Мы были идеальным штормом, который уничтожил обоих, просто меня быстрее. Я любила тебя. По-настоящему, глубоко, разрушительно. Любила человека, которого видела в редкие моменты уязвимости, когда маска падала. Любила потенциал того, кем ты мог стать, если бы не боялся. Но любовь не всегда спасает. Иногда она убивает медленнее пули, но не менее эффективно. Живи полной жизнью. Будь счастлив с Лайлой – она кажется хорошей девушкой, которая не заслуживает половинчатой любви. Заводи семью, строй карьеру, достигай того, чего хотели родители. Забудь меня, если сможешь. Я даю разрешение. Не носи это как бремя всю жизнь. Одной разрушенной жизни достаточно. Не делай из этого две. Прощаю тебя за всё. Каждую боль, каждую манипуляцию, каждое обещание, которое не сдержал. И прошу – прости себя тоже. Мы были детьми, играющими во взрослые игры с реальными ставками. Никто не виноват в том, что не знал правил.

Всегда твоя в воспоминаниях, Люмин

Сложила письма в конверты, подписала каждый аккуратным почерком. Разложила на столе так, чтобы их нельзя было не заметить, когда кто-то войдёт. Посмотрела на часы – два часа дня. Мама вернётся к девяти. Семь часов. Достаточно. Более чем достаточно. Люмин прошла в ванную, открыла аптечку методично. Достала каждую баночку с таблетками – антидепрессанты, которые должна была принимать ежедневно, снотворное мамы, сильное обезболивающее от мигреней папы, что-то ещё. Принесла всё в комнату, выставила на тумбочку рядом с кроватью. Стакан воды. Всё готово. Легла на кровать поверх свежего белья, которое пахло кондиционером. Посмотрела в окно, где сентябрьский день медленно клонился к вечеру, небо окрашивалось в оттенки розового и оранжевого – закат, который был последним, но каким красивым. Взяла телефон, написала последнее сообщение родителям с отложенной отправкой на завтрашний день: «Мам, пап, я вас люблю. Больше жизни. Больше всего на свете. Мне так жаль. Простите вашу слабую дочь.» Положила телефон на тумбочку. Взяла первую баночку. Открыла. Высыпала таблетки на ладонь. Белые, маленькие, такие безобидные на вид. Ключ от клетки. Билет на свободу. Конец боли. Начало покоя. Глотнула первую с водой. Потом вторую. Третью. Ещё. И ещё. Пока баночка не опустела. Следующая баночка. И следующая. Руки дрожали, но продолжали методично. Одна за другой. Пока не кончились все. Легла обратно. Закрыла глаза. Мир начал плыть. Последняя мысль была о маме. Прости. Тишина. Темнота. Покой. Наконец.