Часть 48

Вторник начался, как всегда, начинались вторники в доме, где жили родители Люмин – будильник прозвенел в семь утра, разбудив маму, которая встала первой, как всегда, делала последние двадцать лет замужества. Она прошла в ванную, умылась, оделась в домашний халат и спустилась на кухню готовить завтрак, напевая что-то тихо себе под нос. Настроение было хорошим – вчерашняя встреча с подругой прошла замечательно, они проговорили почти пять часов, и впервые за месяцы мама позволила себе расслабиться, не думать постоянно о дочери, не проверять телефон каждые десять минут. Люмин не спустилась к восьми, как обычно, и мама сначала не забеспокоилась – подумала, что устала, решила поспать подольше, что было нормально, даже хорошо, значит организм восстанавливается. Накрыла тарелку с омлетом крышкой, чтобы не остыл, поставила чайник на медленный огонь. Папа спустился около восьми тридцати, поцеловал жену в щёку, сел за стол с газетой. – Люмин ещё спит? – спросил он, наливая себе кофе. – Да, видимо устала. Пусть отдохнёт, не буду будить. – Мама села напротив, и они позавтракали вдвоём, разговаривая о планах на день – папе нужно было заехать в банк, маме в магазин за продуктами. К девяти мама начала слегка беспокоиться – Люмин в последние дни не спала так долго, даже в худшие дни до клиники просыпалась к девяти максимум. Поднялась наверх, остановилась у двери комнаты дочери, прислушалась. Тишина абсолютная, даже дыхания не слышно, но стены толстые, может просто не слышно. Постучала тихо, чтобы не напугать, если дочь ещё спит. – Солнышко, завтрак готов. – Голос мягкий, осторожный, полный материнской заботы. – Твой любимый омлет с овощами. Вставай, а то совсем остынет, придётся разогревать. Тишина. Ни звука, ни движения за дверью. – Люмин? – Мама постучала чуть громче, и в груди начало зарождаться беспокойство, пока ещё маленькое, рациональное, которое можно было объяснить. – Ты там, милая? Всё в порядке? Тишина становилась тяжелее с каждой секундой, наполняясь чем-то неправильным, тревожным. – Люмин?! – Голос мамы стал громче, настойчивее, и рука потянулась к ручке двери, толкнула. Дверь открылась беззвучно, и первое, что мама увидела – комнату, залитую утренним солнцем, которое превращало всё в золотистую идиллию. Чистота, порядок, свежее бельё на кровати. На кровати, где лежала дочь, неподвижно, в той же одежде, что была вчера, лицом к потолку, руки сложены на груди, словно она просто спала. – Солнышко, вставай, уже девять... – Мама вошла, подошла к кровати, и улыбка замерла на лице, когда увидела цвет кожи – неестественно бледный, восковой, губы синеватые. Пустые баночки от таблеток на тумбочке. Мама замерла на секунду, мозг отказывался обрабатывать информацию, складывать детали в картину, которую не мог, не хотел принять. Потом руки потянулись к дочери, схватили за плечи, встряхнули. – Люмин! Люмин, проснись! – Голос истеричный, панический. – Это не смешно, вставай немедленно! Тело было холодным. Не тёплым, как должно быть у спящего человека, а холодным, жёстким, неотзывчивым. – Нет. Нет, нет, нет, нет... – Мама тряслась, продолжала трясти дочь, словно это могло вернуть её. – Проснись! Пожалуйста, проснись! Крик вырвался из груди – такой, что стёкла задрожали в рамах, такой, что птицы за окном взлетели испуганно. Крик боли, абсолютной, всепоглощающей, которая не имеет слов, только звук, животный, первобытный. Папа вбежал в комнату, перепрыгивая через пороги, сердце колотилось так сильно, что казалось вот-вот вырвется из груди. Увидел жену на полу рядом с кроватью, где лежала дочь, и мир остановился. – Что... – Слово застряло в горле, не могло выйти полностью. Подошёл, посмотрел на дочь, на баночки от таблеток, на лицо, которое было спокойным, почти умиротворённым. Схватил её запястье, пытаясь нащупать пульс дрожащими пальцами. Ничего. Кожа холодная, жёсткая. Давно холодная. – Скорую. Нужно вызвать скорую. – Папа схватил телефон, руки тряслись так сильно, что с трудом мог набрать номер. – Они помогут. Они должны помочь. – Она холодная, – мама рыдала, обхватив дочь, прижимая к себе, раскачиваясь. – Моя девочка холодная. Почему она такая холодная? Папа дозвонился до скорой, голос дрожал, ломался на каждом слове. – Моя дочь... она... таблетки... не дышит... приезжайте быстрее, пожалуйста, быстрее... – Адрес, имя, возраст. – Двадцать лет. Ей только двадцать. Пожалуйста, помогите. Оператор говорила что-то успокаивающее, инструктировала делать сердечно-лёгочную реанимацию до приезда бригады. Папа положил дочь обратно на кровать, начал делать массаж сердца, считая нажатия механически, губы шевелились в молитве, которую не произносил годами. Мама стояла рядом, закрыв рот руками, слёзы текли бесконечным потоком. Скорая приехала через одиннадцать минут – одиннадцать минут, которые растянулись в вечность, где каждая секунда была пыткой. Фельдшеры вбежали в комнату с чемоданами, профессионально быстро оценили ситуацию. Один измерил температуру тела специальным термометром, второй проверил зрачки, третий смотрел на баночки от таблеток, считая, сколько могло быть принято. – Сколько времени прошло? – спросил старший фельдшер, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, который видел слишком много подобных случаев. – Не знаю... мы нашли её только что... она вчера легла спать около десяти... – Папа говорил сбивчиво, пытаясь вспомнить детали, которые могли иметь значение. Фельдшер измерил температуру тела снова, посмотрел на часы, сделал быстрые вычисления в уме. – Трупное окоченение уже началось. Температура тела значительно ниже нормы. – Голос профессиональный, но не бесчувственный. – Судя по всему, смерть наступила вчера вечером, между девятью и одиннадцатью. Прошло больше девяти часов. – Но вы можете что-то сделать? Попробовать? – Мама схватила фельдшера за руку. – Пожалуйста, попробуйте! Фельдшер посмотрел на неё с состраданием, которое было хуже любого отказа. – К сожалению, биологическая смерть уже наступила. Реанимационные мероприятия не имеют смысла. – Он положил свою руку на её руку. – Мне очень жаль. – Нет. – Мама покачала головой, отступая. – Нет, вы ошибаетесь. Она просто спит крепко. От таблеток. Разбудите её! – Я понимаю, как тяжело это принять... – Фельдшер начал, но мама закричала, перебивая: – Разбудите мою дочь! Немедленно! Делайте что-то! Пожалуйста! Папа обнял жену, держал крепко, пока она билась в его объятиях, продолжая кричать, отрицать, требовать невозможного. Фельдшеры стояли, опустив глаза, давая родителям время на первую волну горя. Старший фельдшер заметил конверты на столе, подошёл, посмотрел на подписи. – Здесь письма. Похоже, прощальные. – Сказал тихо, обращаясь к папе, который единственный ещё мог слушать. – Вам нужно будет передать их в полицию. Стандартная процедура в таких случаях. Папа кивнул механически, не отпуская жену, которая всё ещё рыдала, повторяя имя дочери снова и снова, словно заклинание, которое могло вернуть её. Приехала полиция – двое офицеров, которые задавали вопросы, заполняли протокол, фотографировали место, брали баночки от таблеток как вещественные доказательства. Один из них, женщина лет сорока, села рядом с мамой, говорила что-то успокаивающее, но слова не доходили, тонули в океане горя. Приехал следователь, который должен был исключить насильственную смерть. Осмотрел тело, комнату, прочитал одно из писем – родителям – и лицо его стало жёстче. – Судя по всему, самоубийство. Письма подтверждают. – Сказал офицерам тихо, чтобы родители не слышали. – Будет назначена экспертиза, но всё указывает на добровольный приём большой дозы медикаментов. Тело забрали около полудня – чёрный мешок на каталке, которую везли медленно, уважительно. Мама пыталась броситься за ней, не давали, папа держал, сам едва стоя на ногах. Когда все уехали, и дом опустел, родители остались одни в комнате дочери, которая пахла ещё её духами, её присутствием. Сели на пол, прижавшись друг к другу, и плакали беззвучно, потому что сил на звуки больше не было. Папа взял письмо дочери, которое полиция вернула после копирования, открыл дрожащими руками. Читал вслух, голос ломался на каждом слове, особенно на последних строчках – "С любовью, которая не умрёт даже после смерти, Ваша Люмин". – Она просила не винить себя, – прошептал папа, сжимая письмо так сильно, что бумага мялась. – Как мы можем не винить? – Мы должны были заметить, – мама раскачивалась, обхватив колени. – Она вчера была такой спокойной. Я думала, ей лучше. Как я не поняла, что это было прощание? – Она специально скрывала. Письмо говорит – научилась притворяться в клинике. – Папа перечитывал строки снова и снова, ища что-то, что могло бы объяснить, оправдать, дать хоть каплю утешения. – Мы не могли знать. – Должны были. Мы родители. Должны были чувствовать. – Мама взяла фотографию дочери со стола – десятилетняя Люмин, улыбающаяся без передних зубов, счастливая, целая, живая. – Моя девочка. Моя маленькая девочка. Они просидели в комнате до вечера, не в силах уйти, словно уход означал бы окончательное признание того, что дочь больше не вернётся, что комната останется пустой навсегда. Телефон Люмин завибрировал на тумбочке в восемь вечера – отложенное сообщение, которое она настроила. Папа взял телефон, разблокировал, прочитал последние слова дочери: "Мам, пап, я вас люблю. Больше жизни. Больше всего на свете. Мне так жаль. Простите вашу слабую дочь." Показал маме, и она прижала телефон к груди, словно через экран могла прикоснуться к дочери в последний раз. – Прощаю, солнышко. Прощаю. – Шептала в пустоту, зная, что слова не будут услышаны. – Как могу не простить? Ты была всем. Осталась всем. Навсегда. Ночь прошла без сна. Родители лежали в кровати дочери, держась за руки, глядя в потолок, где трещина образовывала узор разбитого сердца, и каждый думал об одном – как жить дальше, когда причина жить умерла вчера вечером в этой же кровати, тихо, в одиночестве, приняв решение, которое не обсуждалось, не могло быть изменено, было окончательным. Как жить, когда единственная дочь, которую растили двадцать лет, в которую вкладывали всё – любовь, время, надежды, мечты – решила, что жить больше не может, не хочет, не будет. Как жить с виной, которую дочь просила не чувствовать, но которая будет с ними до конца дней. Как жить, когда жизнь потеряла смысл. Ответа не было. Только пустота. Огромная. Холодная. Та же, что заполняла дочь последние месяцы, теперь заполняла их.