Часть 50

Город встретил Скарамуччу в тот сентябрьский день типичной для себя погодой – серое небо, затянутое плотными облаками, холодный ветер с реки, который пробирался под одежду, заставляя ёжиться даже в тёплой куртке. Три месяца в северной столице ещё не притупили ощущение, что город был чужим, несмотря на его красоту, архитектурные шедевры и культурное наследие, о котором все так любили говорить. Для Скарамуччи это был просто другой город, где он выполнял роль, написанную родителями задолго до его рождения. Офис находился в престижном бизнес-центре, стеклянное здание, которое отражало серое небо, делая его ещё более мрачным. Скарамучча работал финансовым аналитиком в крупной консалтинговой компании, партнёром которой был отец – должность, полученная не благодаря заслугам, а благодаря связям, что делало каждый рабочий день напоминанием о том, как мало в его жизни принадлежало ему самому. Суббота была рабочей – дедлайн по крупному проекту горел, и вся команда согнали в офис, несмотря на выходной. Скарамучча сидел за компьютером с десяти утра, погружённый в электронные таблицы, финансовые модели, презентации для клиента, который был слишком важным, чтобы подвести. Работа требовала концентрации, но мысли постоянно уплывали куда-то далеко – к родному городу, к жизни, которую оставил, к призракам прошлого, которые не отпускали, несмотря на расстояние. Помолвка с Лайлой состоялась месяц назад – грандиозное мероприятие в загородном особняке её родителей, где собралось двести гостей из бизнес-элиты двух городов. Скарамучча играл роль идеально – улыбался в нужные моменты, произносил заготовленные фразы о том, как счастлив, как Лайла изменила его жизнь к лучшему, как не может дождаться свадьбы, которую планировали на следующее лето. Надел кольцо на её палец перед камерами и аплодисментами, поцеловал, когда этого ожидали, обнял, когда она прижалась к нему, счастливая и влюблённая в образ, который он проецировал. Лайла была именно такой девушкой, какую родители выбрали бы сами, если бы могли создать идеальную невестку в лаборатории – красивая в классическом понимании, образованная, из правильной семьи с нужными связями, мягкая, податливая, не задающая сложных вопросов. Она влюбилась в версию Скарамуччи, которая существовала только на поверхности – успешного, обаятельного, перспективного молодого человека, который станет хорошим мужем и отцом. Не знала о тёмных углах его души, о призраке девушки, которая жила в его голове, занимая пространство, которое должно было принадлежать невесте. Скарамучча не разубеждал её, потому что какой смысл? Правда только усложнила бы, разрушила иллюзию, на которой строился их союз. Проще было продолжать играть роль, как делал всю жизнь – сын, который оправдывает ожидания, жених, который демонстрирует правильные эмоции, будущий муж, который будет функционировать в рамках, установленных социальными нормами их класса. Около часа дня, когда Скарамучча делал перерыв, стоя у окна с чашкой остывающего кофе и глядя на проспект, залитый дождём, телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Дотторе, с которым они поддерживали связь, хоть и редкую – раз в неделю, может, две, обмен новостями, шутками, иногда встречи, когда Скарамучча приезжал в родной город по делам. «Братан, ты слышал про Люмин?» Скарамучча нахмурился, перечитывая сообщение. Странный вопрос, неожиданный, и в формулировке было что-то, что заставило сердце биться чуть быстрее, хотя разум ещё не понимал почему. «Что именно?» Набрал быстро, и пальцы дрожали едва заметно, предчувствие чего-то плохого наползало, как туман с залива. «Чёрт, не знаю, как сказать. Не хотел быть тем, кто сообщает. Но ты должен знать» «Дотторе, говори прямо. Что случилось?» Долгая пауза – три точки, показывающие, что Дотторе печатает, потом исчезают, потом появляются снова. Скарамучча смотрел на экран, и каждая секунда тянулась вечностью, наполненной ожиданием слов, которые изменят всё. «Её больше нет. Люмин умерла. Неделю назад. Похороны были сегодня утром» Мир остановился. Буквально, физически остановился – звуки офиса исчезли, превратившись в белый шум, свет померк, воздух стал вязким, невозможно было вдохнуть. Скарамучча смотрел на слова на экране, и мозг отказывался обрабатывать их значение, складывать буквы в смысл, который был слишком чудовищным, чтобы быть правдой. Её больше нет. Люмин умерла. Неделю назад. Телефон выпал из рук, упал на пол с глухим стуком, экран треснул, но Скарамучча не заметил. Стоял неподвижно у окна, и чашка кофе выскользнула из другой руки, разбилась, залив пол тёмной жидкостью, но он не обратил внимания. Не может быть. Ошибка. Недоразумение. Дотторе перепутал с кем-то другим. Люмин не могла умереть – она была живой, существовала где-то в родном городе, дышала, ходила на терапию, принимала таблетки, восстанавливалась. Клиника должна была помочь, три месяца лечения должны были починить то, что было сломано. Коллега подошёл, обеспокоенно глядя на разбитую чашку и замершего Скарамуччу. – Эй, ты в порядке? Что случилось? Скарамучча не ответил, не услышал вопроса. Наклонился, поднял телефон дрожащими руками, проигнорировав трещину на экране, нашёл номер Дотторе, нажал вызов. Гудки тянулись бесконечно, каждый отзывался в голове, как удар молота, потом щелчок: – Алло? – Это шутка. – Голос Скарамуччи был хриплым, незнакомым даже самому себе, слова выходили с трудом, словно горло сжали тисками. – Скажи, что это шутка. Дотторе, скажи, что ты пошутил неудачно. – Нет, братан. Не шутка. – Голос Дотторе был серьёзным, сочувствующим, наполненным той осторожностью, с которой сообщают о смерти. – Прости. Думал, ты уже знаешь. Не хотел быть тем, кто расскажет так. – Как... как это произошло? – Скарамучча прислонился лбом к холодному стеклу окна, закрыл глаза, пытаясь дышать ровно, но дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистые вдохи. – Авария? Болезнь? Что? – Таблетки. Передозировка. – Дотторе помолчал, давая информации дойти. – Родители нашли утром. Скорая ничего не смогла сделать. Она оставила письма. Родителям, Ху Тao, ещё кому-то. Говорят, было и тебе письмо. – Мне? – Слово вырвалось болезненно. – Что... что там было написано? – Не знаю точно. Ху Tao упоминала на поминках, но не рассказывала содержание. Сказала только, что Люмин просила не винить тебя. – Пауза. – Хочешь, могу попытаться достать через родителей, если они согласятся передать... – Нет. – Ответ был резким, автоматическим. – Не нужно. Не заслуживал читать её последние слова. Не заслуживал прощения, которое она, возможно, дала. Не заслуживал ничего, кроме этой боли, которая разрывала грудную клетку, делая каждый вдох пыткой. – Скарамучча, слушай... – Дотторе начал осторожно. – Я знаю, что между вами было сложно. Что ты чувствуешь вину. Но это не только твоя... – Мне нужно идти. – Скарамучча прервал, не в силах слушать слова утешения, которые были ложью. – Спасибо, что сообщил. Повесил трубку, не дожидаясь ответа. Стоял у окна, и коллеги начали замечать, что что-то не так – бледное лицо, остекленевший взгляд, дрожащие руки. Кто-то подошёл, положил руку на плечо, спросил, не нужна ли помощь, может, вызвать врача. Скарамучча стряхнул руку, прошёл к своему столу, собрал вещи механически – ноутбук, телефон, ключи, куртка. Руководитель проекта попытался остановить, сказать что-то о дедлайне, важности присутствия, но Скарамучча прошёл мимо, не слыша, не реагируя. Вышел из офиса в коридор, где лифт вёз его вниз бесконечно долго, стены сжимались, воздух становился разрежённым. На улице дождь усилился, превратившись в настоящий ливень, но Скарамучча не раскрыл зонт, просто пошёл куда-то, не зная куда, позволяя воде пропитывать одежду, стекать по лицу, смешиваясь с чем-то ещё – слезами, которые начали течь сами, без его разрешения. Шёл по проспекту, сквозь толпы туристов с зонтами, мимо кафе, магазинов, достопримечательностей, ничего не видя, пока не оказался на набережной, где Нева текла широко, мощно, безразлично к человеческим трагедиям. Опустился на мокрую скамейку, не обращая внимания на холод, на то, что промок насквозь, просто сидел, глядя на серую воду, и внутри была пустота, которая медленно заполнялась осознанием. Люмин мертва. Девушка, которую он любил – если это была любовь, а не зависимость, манипуляция, игра в чувства. Девушка, которую разрушал методично, каждый день, каждым словом, каждым обещанием, которое не держал, каждым циклом близости и отстранения. Девушка, которая любила его так сильно, так разрушительно, что выбрала смерть, когда он выбрал другую жизнь. Мертва. Похоронена сегодня, пока он сидел в офисе, делал презентации, пил кофе, планировал свадьбу с Лайлой, жил, функционировал, не зная, что в нескольких сотнях километров опускают в землю человека, которого он уничтожил. Из-за меня, пришла мысль, острая и беспощадная. Нет, возразил разум, пытаясь найти оправдания. Не только из-за меня. Она была нестабильна до нашей встречи. Имела предрасположенность. Я не держал таблетки, которые она проглотила. Но оправдания были пустыми, не приносили облегчения. Он был частью этого. Большой частью. Разрушал её, зная, что разрушает, видя, как она ломается, но не останавливаясь. Потому что его боль была важнее её боли. Его страх потерять комфортную жизнь был важнее её жизни вообще. Его выбор родителей вместо неё был приговором, который она не смогла пережить. Достал телефон, открыл галерею, где среди фотографий Лайлы, офисных мероприятий, видов нового города были две старые фотографии, которые не удалил, хотя должен был. Люмин на одной – улыбается в камеру, сидя в той самой библиотеке, где они занимались вместе. На второй – они вместе, редкое селфи, которое она настояла сделать в тот день на озере, когда всё ещё казалось, что может получиться. Смотрел на эти фотографии, и слёзы лились сильнее, смешиваясь с дождём, который продолжал падать. Прости, думал он, зная, что она не услышит, что слова бесполезны, когда адресат мёртв. Прости за всё. За каждую боль, которую причинил. За то, что не смог выбрать тебя. За то, что разрушил и ушёл, оставив собирать осколки, которые невозможно было собрать. Телефон завибрировал – сообщение от Лайлы: «Где ты, любимый? Хотела встретиться вечером, обсудить детали свадьбы. Флорист прислал новые эскизы букетов!» Сообщение было наполнено той беззаботностью, той радостью планирования будущего, которая казалась сейчас кощунственной, неуместной, когда прошлое только что умерло окончательно. Скарамучча не ответил, заблокировал телефон, положил обратно в карман. Сидел на набережной ещё час, пока не начало темнеть, пока холод не пробрался до костей, заставляя зубы стучать. Встал наконец, пошёл обратно к квартире, которую купили родители в центре, где каждый предмет напоминал о жизни, которую строил без неё, несмотря на неё, на её костях. Дома стоял перед зеркалом в ванной, смотрел на собственное отражение и не узнавал человека, который смотрел в ответ. Видел убийцу – не юридически, руки чисты, никаких уголовных обвинений, никаких улик, связывающих его напрямую с передозировкой таблеток. Но морально, этически, экзистенциально – виновен. Виновен в том, что дал надежду, которую забрал. В том, что показал любовь, которую не смог поддержать. В том, что сделал её зависимой от себя, потом оборвал связь, оставив в свободном падении без парашюта. Виновен в том, что выбрал жизнь вместо неё. И она выбрала смерть из-за него. Причинно-следственная связь не была прямой, но существовала, неоспоримая, как гравитация. Позвонил на работу, оставил голосовое сообщение руководителю: – Мне нужно срочно уехать. Семейные обстоятельства. Чрезвычайная ситуация. Вернусь в понедельник. Не дожидаясь ответа, начал собирать вещи в сумку – несколько смен одежды, документы, зарядка для телефона. Посмотрел расписание поездов – последний уходил в двадцать два ноль пять. Успеет, если поторопится. Написал Лайле короткое сообщение: «Извини, не смогу встретиться. Срочно уезжаю домой. Семейные дела. Позвоню, когда вернусь» Не объяснял, что именно, какие семейные дела требуют срочного отъезда в субботу вечером. Она не спрашивала, просто ответила пониманием и пожеланиями решить всё быстро. На вокзале купил билет на ночной поезд, сидел в зале ожидания, окружённый людьми, которые ехали по своим делам, жили своими жизнями, не зная и не заботясь о том, что внутри человека рядом разворачивается катастрофа. Поезд тронулся в двадцать два ноль семь, и Скарамучча сидел у окна, глядя на огни города, которые проплывали мимо, превращаясь в размытые полосы. Впереди были шесть часов пути, шесть часов наедине с мыслями, которые крутились бесконечной петлёй. Она мертва из-за меня. Нет, не только из-за меня. Но я был частью этого. Большой частью. Если бы я выбрал её... Если бы я отпустил раньше... Если бы... Но "если бы" не меняли реальности. Реальность была проста и ужасна: Люмин мертва. Скарамучча жив. И это было самым жестоким наказанием из всех возможных. Жить с этим знанием, с этой виной. До конца дней.