Часть 51

Поезд прибыл в родной город в четыре утра воскресенья, когда улицы были пусты, а город спал под покровом ранних сумерек, которые в сентябре ещё не отступали полностью даже к этому времени. Скарамучча вышел на перрон с сумкой в руке, и холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя после душной атмосферы вагона, где он не спал ни минуты, просто смотрел в окно на проплывающую темноту, прерываемую редкими огнями станций и деревень. Такси довезло до гостиницы, где он снял номер на одну ночь, хотя не планировал в нём находиться дольше нескольких часов. Просто нужно было место, куда вернуться после, где можно было бы переодеться, привести себя в порядок перед возвращением в город, в жизнь, которая ждала с требованиями и обязательствами. Принял душ, переоделся в чистую тёмную одежду, которая казалась уместной для того, что собирался сделать. Кладбище работало с восьми утра, но Скарамучча приехал раньше, около семи тридцати, когда ворота были ещё заперты, а охранник только заступал на смену. Подождал у входа, куря сигарету за сигаретой, несмотря на то, что бросил год назад, но вчера купил пачку на вокзале, и теперь никотин был единственным, что помогало держать руки занятыми, чтобы они не дрожали так заметно. Охранник открыл ворота ровно в восемь, посмотрел на Скарамуччу с любопытством, смешанным с сочувствием – молодой парень в дорогой одежде, с букетом белых роз в руках и лицом человека, который не спал несколько дней. – Кого ищете, молодой человек? – спросил охранник, и голос был добрым, привычным к людям в горе. – Могу подсказать, где участок. – Люмин. – Имя застряло в горле, вышло хрипло. – Похоронили вчера. – А, да, помню. – Охранник кивнул, и на лице промелькнуло что-то похожее на скорбь. – Молодая совсем была. Трагедия. Участок семьдесят два, ряд пятый, место двенадцатое. Идите по главной аллее, потом налево после часовни, увидите. Скарамучча поблагодарил кивком, не доверяя голосу для большего, пошёл по направлению, которое указал охранник. Кладбище было старым, основанным ещё в девятнадцатом веке, с высокими деревьями, которые образовывали тоннели над дорожками, со старинными памятниками, на которых имена и даты стёрлись от времени. Участок семьдесят два оказался в новой части, где могилы были свежими, земля ещё не утрамбовалась, трава не выросла. Нашёл место двенадцатое без труда – свежий холмик земли, ещё не осевшей, покрытый цветами, которые начали вянуть от ночного холода.

Люмин 15 марта 2006 – 17 сентября 2026 Любимая дочь, подруга, чистая душа Покойся с миром

Двадцать лет, шесть месяцев и два дня. Скарамучча стоял перед могилой, и время потеряло значение – может, прошла минута, может, час, он не знал, не чувствовал. Просто стоял, держа букет белых роз, которые купил по дороге в круглосуточном цветочном магазине, где продавщица смотрела на него с тем же сочувствием, что и охранник, понимая без слов, что цветы покупаются для кого-то, кто никогда их не увидит. Белые розы. Её любимые, хотя она никогда прямо не говорила, но он заметил, как она всегда задерживала взгляд на них в витринах магазинов, как улыбалась, когда видела их в фильмах, в руках невест. Такие мелочи, которые запоминаются, когда наблюдаешь за человеком достаточно долго, даже если не любишь правильно. Опустился на колени перед могилой, не обращая внимания на сырую землю, которая пачкала дорогие брюки. Положил букет к подножию временного памятника, поправил, чтобы лежал ровно, красиво, хотя мёртвые не видят красоты. Не знал, что сказать. Репетировал всю дорогу в поезде, подбирал слова, которые могли бы выразить невыразимое, но сейчас, перед физическим воплощением её смерти, все слова казались недостаточными, неправильными, пустыми. – Прости. – Слово вырвалось наконец, тихо, почти неслышно. – Знаю, недостаточно. Знаю, что слово "прости" не возвращает жизни, не отменяет боли, которую причинил. Но больше ничего не могу сказать. Голос сорвался, и Скарамучча замолчал, сжимая кулаки, пытаясь собраться, но слёзы текли сами, размывая мир в водянистые пятна. – Ты заслуживала лучшего. Заслуживала жить. – Слова приходили с трудом, каждое выдавливалось через боль, которая сжимала горло. – Заслуживала того, кто умел бы любить правильно, без токсичности, без игр, без манипуляций. Заслуживала Тарталью, который предлагал здоровую любовь. Или кого-то ещё. Кого угодно, но не меня. Прижался лбом к холодному мрамору памятника, слезы капали из глаз. – Я уничтожил тебя. – Признание было самым трудным, но необходимым. – Знал, что делаю. Видел, как ты разрушаешься с каждым днём, как теряешь себя в попытках держаться за меня. И не останавливался. Потому что был эгоистичным трусом, который боялся потерять комфортную жизнь больше, чем боялся потерять тебя. Ветер зашелестел листьями деревьев, и звук был единственным ответом. – Я буду жить с этим каждый день. – Голос стал тверже, наполненный чем-то похожим на клятву. – Каждую секунду. До конца своих дней. Это мой крест, моё наказание, и я принимаю его. Не прошу прощения, не пытаюсь оправдаться. Просто говорю, что понимаю. Понимаю, что я сделал. И буду помнить. Выпрямился, вытер слёзы рукавом, посмотрел на табличку с её именем и датами. – Надеюсь, там, где ты сейчас, не больно. – Последние слова были шёпотом. – Надеюсь, ты обрела покой, который не могла найти здесь, с нами, со мной. Надеюсь, ты простила себя за то, что не смогла продолжать. Потому что это не была твоя слабость. Это была наша жестокость – моя, мира, который не дал тебе того, что нужно было для жизни. Встал медленно, отряхнул брюки от земли, хотя пятна всё равно остались. Постоял ещё минуту, запоминая место, пейзаж, деревья вокруг, расположение могилы относительно дорожки. Знал, что вернётся. Не знал когда – через месяц, через год, может, каждую годовщину её смерти. Но вернётся. Развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь, потому что если обернётся, не сможет уйти. А нужно было уходить, возвращаться в город, к Лайле, к работе, к жизни, которую строил на фундаменте чужой смерти.