Часть 52

Сентябрь встретил город традиционными дождями и ветрами, которые срывали с деревьев листья, ещё не успевшие пожелтеть. Скарамучча и Лайла поженились в июне, как планировали – пышная свадьба в загородном особняке, триста гостей, платье невесты стоимостью в три месячных зарплаты среднестатистического работника, фотограф, приглашённый из другого города, банкет, который длился до утра. Всё было идеально с точки зрения социальных ожиданий – молодая красивая пара из правильных семей, начинающая правильную жизнь. Лайла была счастлива искренне, безоговорочно. Вышла замуж за мужчину, которого любила, который был успешным, перспективным, внимательным, если не считать моментов отстранённости, которые она списывала на рабочий стресс. Мечтала о детях, которых планировали завести через год-два, о доме, который купят, о совместном будущем, полном радости и стабильности. Скарамучча играл роль идеального мужа с тем же мастерством, с которым всю жизнь играл роль идеального сына. Приходил домой к ужину, дарил цветы без повода, планировал совместные отпуска, занимался любовью по расписанию, говорил "я люблю тебя", когда требовалось. Функционировал безупречно внешне. Внутри была пустота. Огромная, всепоглощающая пустота, которую не заполняла карьера – а она шла в гору стремительно, повышение до старшего аналитика через полгода после свадьбы. Не заполняла жена, которая любила его преданно. Не заполняли друзья, хобби, путешествия, всё то, из чего складывается жизнь успешного молодого человека. Каждую ночь ложился спать рядом с женой, которая засыпала, прижавшись к нему доверчиво, и видел другое лицо – бледное, с закрытыми глазами, неподвижное. Просыпался в холодном поту от кошмаров, где Люмин звала его, протягивала руку, но он не мог дотянуться, смотрел, как она падает, исчезает, умирает снова и снова. Лайла замечала, беспокоилась, спрашивала, что не так, предлагала обратиться к психологу, если рабочий стресс стал слишком сильным. Скарамучча успокаивал, улыбался, говорил, что всё в порядке, просто устал, много проектов, ничего серьёзного. Каждую годовщину смерти Люмин – а прошла уже третья, семнадцатое сентября – Скарамучча брал отгул, придумывал отговорку жене о срочной командировке, ехал в родной город. Приходил на кладбище с белыми розами, стоял у могилы, где теперь был установлен постоянный памятник из белого мрамора с фотографией, где Люмин улыбалась, восемнадцатилетняя, не знающая, что улыбка исчезнет через два года. Говорил с ней тихо, рассказывал о жизни, которая продолжалась без неё, но не была жизнью в полном смысле. О жене, которая была хорошей, но чужой. О работе, которая приносила деньги, но не смысл. О родителях, которые были довольны его выбором, наконец-то получив сына, соответствующего ожиданиям. О пустоте, которая не заполнялась ничем. – Ты была права, – говорил он, сидя на корточках перед памятником. – В письме, которое написала мне. Говорила, что это не только моя вина, но я был большой частью. И ты простила. Но я не могу простить себя. Не заслуживаю прощения. Жена не знала о визитах. Родители не знали. Никто не знал о призраке, который жил в его голове, занимая место, которое должно было принадлежать настоящему, живому. Дотторе навещал его иногда, когда приезжал по работе, встречались выпить, поговорить. И всегда, рано или поздно, разговор заходил о ней. – Ты когда-нибудь пожалел? – спросил Дотторе в очередной такой встрече, и вопрос был заданный не в первый раз, словно друг искал подтверждения, что Скарамучча хоть что-то чувствует. Скарамучча смотрел в стакан с виски, крутил его в руках, наблюдая, как жидкость создаёт маленькие волны. – Каждый день. – Ответ был честным, лишённым попыток приукрасить. – Каждую секунду. Каждый раз, когда жена улыбается мне, каждый раз, когда родители говорят, как гордятся, каждый раз, когда получаю повышение. Всё это построено на её костях. И я не могу забыть. Не хочу забывать, потому что забыть – значит предать окончательно. – Это не жизнь, братан. – Дотторе покачал головой. – Ты не живёшь. Существуешь в клетке вины. – Знаю. Но это справедливо. – Скарамучча допил виски залпом. – Она мертва. Я жив. Это самое жестокое наказание из всех возможных. И я принимаю его. Дотторе не спорил, потому что понимал – некоторые раны не лечатся временем. Просто учишься жить с болью, пока она не станет частью тебя, неотделимой от личности.

***

Проходили месяцы, годы. Скарамучча продолжал функционировать – работал, зарабатывал, продвигался по карьерной лестнице. Через два года после свадьбы Лайла забеременела, родила дочь, которую назвали Люмин. Девочка была красивой, здоровой, и родители обеих семей радовались продолжению рода. Скарамучча держал дочь на руках и чувствовал любовь, настоящую, чистую, не замутнённую токсичностью. Но даже эта любовь не заполняла пустоту полностью, только делала её менее острой. Каждую годовщину продолжал ездить на могилу несмотря на то, что теперь было сложнее придумывать отговорки жене, которая начала подозревать, что муж скрывает что-то. Никогда не пропускал дату, всегда приносил белые розы, всегда говорил одни и те же слова: – Прости. Помню. Буду помнить всегда. Жизнь продолжалась. Внешне успешная, стабильная, правильная. Внутри пустая, наполненная призраком девушки, которая любила слишком сильно и заплатила за это жизнью. Некоторые ошибки нельзя исправить. Некоторые слова нельзя забрать. Некоторые люди не возвращаются. Люмин ушла в тот сентябрьский день, когда приняла последнюю таблетку и закрыла глаза навсегда. Скарамучча остался жить в мире, который потерял цвета после её смерти. Но кто из них наказан сильнее – вопрос, на который нет ответа. Она обрела покой, пусть и через трагедию, освободилась от боли, которая стала невыносимой. Он живёт в аду собственного создания, где каждый день – напоминание о том, что сделал, о жизни, которую загубил, о любви, которую разрушил. Каждый день. Каждую секунду. Мертвые не уходят, пока живые помнят. И Скарамучча будет помнить до своего последнего вздоха.

КОНЕЦ.