Часть 6

Бабушке становится плохо в среду, в четыре утра. Лена просыпается от собственного крика - ей приснилось, что она падает с огромной высоты, а внизу никого нет. Сердце колотится, в ушах шум. А потом она слышит это - хриплое, надсадное дыхание из соседней комнаты. - Ба? Она вскакивает, бежит босиком по холодному полу. Бабушка лежит на кровати, неестественно выгнувшись, ловит ртом воздух. Глаза открыты, но смотрят в одну точку. - Ба! Бабушка! Лена хватает телефон, трясущимися пальцами набирает 103. Пока говорит, гладит бабушку по лицу, по рукам, шепчет: «Всё будет хорошо, ты держись, скорая уже едет, слышишь?» Скорая едет двадцать минут. Лене они кажутся вечностью. В больнице бабушку сразу увозят в реанимацию. Лене говорят: «Ждите». Она ждёт. Сидит на пластиковом стуле в коридоре, сжимая в руках бабушкин платок, и смотрит в одну точку. В шесть утра приходит врач. Усталый, в мятом халате. - Инсульт. Тяжёлый. Мы делаем всё возможное, но... готовьтесь к худшему. Лена кивает. Она не плачет. У неё внутри просто всё замерло. Антон узнаёт в восемь утра. Лена не пришла на тренировку. Не ответила на сообщения. Он звонит - абонент недоступен. Звонит ещё, ещё, потом набирает больницу, где лежала бабушка. Там говорят: «Да, поступила сегодня ночью, реанимация». Антон срывается с места, забыв про куртку, про ключи, про всё. В больнице он находит её в коридоре реанимации. Она сидит, съёжившись, на стуле у стены, и кажется такой маленькой и хрупкой, что сердце разрывается. - Ален?... Она поднимает голову. Глаза сухие, огромные, пустые. - А, это ты, - говорит она безжизненно. Антон садится рядом. Осторожно, боясь спугнуть, кладёт руку ей на плечо. - Я здесь, - говорит он тихо. - Я с тобой. Она не отвечает. Смотрит сквозь стену. Так они сидят молча. Час, два, три. Иногда приходит врач, что-то говорит, Лена кивает, Антон задаёт вопросы, записывает. Потом снова тишина. Вечером бабушка приходит в себя. Ненадолго, на несколько минут. Лену пускают в реанимацию. Бабушка лежит под капельницами, опутанная проводами, бледная, почти прозрачная. Но глаза открываются, и в них - тепло. - Ленок... - шепчет она еле слышно. - Я здесь, ба. Я рядом. - Ты... ты катайся... - Бабушка сжимает её пальцы с неожиданной силой. - Не бросай... лёд... он тебя... спасёт... - Не говори так, ба. Ты поправишься. Мы ещё на Олимпиаду поедем. Бабушка слабо улыбается. - Ты... поезжай... я с тобой... всегда... люблю я тебя... Она закрывает глаза. Засыпает. Лена выходит в коридор, и там, у стены, её наконец накрывает. Она плачет беззвучно, закрыв лицо руками, вся трясётся. Антон обнимает её, прижимает к себе, гладит по голове, и сам еле сдерживается, чтобы не разреветься. - Я здесь, - шепчет он. - Я никуда не уйду. Обещаю. Следующие три дня Лена живёт в больнице. Антон привозит еду, воду, сменную одежду. Сидит с ней, когда может. Тренировки отменены - он сказал федерации, что у Лены семейные обстоятельства. Ему плевать, что подумают. На четвёртый день бабушке становится чуть лучше. Врачи говорят: «Кризис миновал, но прогноз осторожный». Лена впервые за несколько дней позволяет себе выдохнуть. - Поехали на базу, - говорит Антон. - Тебе надо переодеться, поесть нормально, поспать в кровати. - Я не могу, не хочу оставить её. - Врачи сказали, состояние стабильное. Ты вернёшься вечером. Поехали. Она соглашается. Потому что сил спорить нет. На базе всё кажется чужим. Лена заходит в свою комнату - маленькую, аккуратную, с альбомами на столе - и не узнаёт её. Будто это не её жизнь. Будто она смотрит кино про какую-то другую девочку. Антон стоит в дверях. - Тебе надо поесть. Я приготовлю. - Не нужно... - Нужно. Она смотрит на него. Зелёные глаза - тёплые, встревоженные, настоящие. Не те холодные, что были последнюю неделю. Стена рухнула. Он снова здесь. - Антон... - начинает она. - Потом, - перебивает он мягко. - Сначала поесть. Потом поговорим. Она кивает. На следующий день Антон ведёт её на каток. - Бабушка сказала: «Катайся». - Он смотрит на неё серьёзно. - Лёд тебя спасёт. Помнишь? Лена молчит. Она не хочет на лёд. Она хочет обратно в больницу, сидеть у бабушкиной кровати и держать её за руку. Но Антон прав. Бабушка просила. Она выходит на лёд. Коньки привычно режут поверхность, тело помнит движения, но внутри - пустота. - Давай раскатку, потом попробуем четверной аксель, - говорит Антон. Лена замирает. - Ты серьёзно? - Да. Ты давно его хотела. Попробуй. Просто попробуй. Он не говорит главного: «Выплесни всё. Всю боль, всю злость, всё отчаяние. В прыжок». Но Лена понимает. Она разгоняется. Прыжок. Обороты - раз, два, три... падение. Жёстко, больно. - Ещё, - командует Антон. Вторая попытка. Снова падение. Она встаёт, отряхивается, зубы стиснуты. - Ещё. Третья. Четвертая. Пятая. На шестой у неё получается - четыре оборота, небольшой недокрут, но чисто. Лена выезжает и останавливается, тяжело дыша. Поворачивается к Антону. В глазах - злость. Не на него. На жизнь. На болезнь бабушки. На всё сразу. - Я могу чище, - говорит она. - Знаю. - Я сделаю. - Давай. Она разгоняется снова. Антон смотрит, затаив дыхание. Всё происходит как в замедленной съёмке. Лена летит по льду, набирая скорость. Толчок - мощный, злой, отчаянный. Взлёт. Она крутится в воздухе - раз, два, три, четыре... пять? Антон четко видит это: она делает пять оборотов. Пять. Этого не может быть, никто в мире не делает пятерной, это за гранью человеческих возможностей. Но она крутится - высоко, быстро, бешено, как волчок. А потом что-то идёт не так. Она теряет ось. Высота падения - огромная, страшная. Антон видит, как её тело летит вниз, как она пытается сгруппироваться, но поздно. Удар. Алёна плашмя падает на лёд. От её тела расходится дрожь, коньки скрежещут, и она отъезжает по инерции ещё метра два, прежде чем застыть неподвижно. - ЛЕНА! Антон срывается с места, бежит по льду, скользит, падает, вскакивает, подбегает к ней. Она лежит на спине, глаза открыты, в них - дикая боль. И тишина. Страшная, звенящая тишина. - Алёнушка, солнышко, не двигайся, слышишь? Не двигайся! Он опускается на колени, не зная, к чему прикасаться. Руки трясутся. Она вся бледная, губы синие, дыхание поверхностное. И тут он видит: левая рука лежит неестественно, под странным углом. Ребро торчит наружу, прорывая кожу и ткань тренировочного костюма. Кровь. Красная, яркая на белом льду. - Скорая, - шепчет Антон. - Скорая, скорая, скорая... Он хватает телефон, вызывает, диктует адрес, а сам не отрывает взгляда от её лица. Она смотрит на него, в глазах - слёзы. - Больно... - шепчет она. - Знаю, знаю, потерпи, сейчас приедут, пожалуйста, только не закрывай глаза, смотри на меня, солнце, смотри! - Бабушка... - шепчет она. - Бабушка будет в порядке. Ты будешь в порядке. Только не закрывай глаза, слышишь? Она кивает чуть заметно. И продолжает смотреть на него. Антон держит её здоровую руку, гладит по лицу, по волосам, шепчет что-то бессвязное, глупое, ласковое. Он не помнит, что говорит. Помнит только её глаза - голубые с зеленью, мутные от боли. Скорая приезжает через вечность. В приёмный покой Антона не пускают. Он сидит в коридоре, сжимая в руках её куртку, испачканную кровью. Смотрит на свои руки — на них тоже кровь. Её кровь. В голове пустота и вой. Я убил её. Я заставил её прыгать. Я идиот, кретин, самоуверенный мудак. Она сломана. Она может никогда больше не выйти на лёд. И это я виноват. Выходит врач. Что-то говорит про перелом, про операцию, про осколки, про то, что повезло - позвоночник цел, рука соберётся, но восстановление долгое. Антон кивает, не слыша. - Можете зайти. Она просит вас. Антон заходит в палату. Лена лежит на койке, бледная, с капельницей, рука в гипсе. При виде его пытается улыбнуться. - Я почти сделала пятерной, - шепчет она. - Ты видел? У Антона подкашиваются ноги. Он садится на стул рядом, берёт её здоровую руку, прижимается губами к пальцам. - Дурында, - шепчет он. - Дурында моя маленькая. - Я знаю. - Она сжимает его пальцы. - Но ты же меня любишь? Он поднимает голову. В глазах - слёзы. - Люблю, - говорит он хрипло. - Больше жизни. Идиотскую, глупую, бесстрашную. Люблю. Она улыбается, закрывает глаза. - Бабушка будет рада, - шепчет она засыпая. - Она говорила... не опоздать... Антон сидит рядом, прижимает её руку к губам и смотрит, как она спит. За окном темнота. В коридоре тихо. Где-то далеко, в другой палате, лежит её бабушка, которая, может быть, никогда не узнает, что случилось. А он сидит и думает: «Что теперь будет? Что будет с ней? С нами? С её карьерой?» Ответов нет. Только её рука в его руке и тихое дыхание.