Часть 5

Самолёт идёт на посадку. За иллюминатором - серое небо родного города, мокрый аэропорт, знакомые крыши. Лена смотрит вниз и чувствует, как внутри всё сжимается. Не от страха. От предвкушения. Сейчас она увидит бабушку. Расскажет ей про Гран-при, про второе место, про то, как упала в короткой, но собралась в произвольной. Бабушка будет гладить её по голове и говорить: «Я же знала, Ленок, я же знала». Антон сидит рядом, уткнувшись в телефон. Он не смотрит на неё. Не разговаривает. С того вечера в коридоре, когда она сказала «а если мне всё равно», он будто исчез. Стал чужим. Правильным тренером, который смотрит сквозь, а не в глаза. Лена кусает губу. - Антон. - Мм? - Ты злишься на меня? Он поднимает голову. Зелёные глаза - усталые, с красными прожилками - смотрят холодно. - С чего ты взяла? - Ты молчишь. - Я думаю. - О чём? Он молчит долго. Потом говорит: - О программе. О следующем старте. О работе. Не о тебе. Он не говорит этого, но Лена слышит. - Понятно, - тихо отвечает она и отворачивается к иллюминатору. За стеклом - облака, самолёт проваливается вниз, и вместе с ним проваливается что-то внутри. В аэропорту их никто не встречает. Алена садится в такси и едет в больницу. Антон остаётся на стоянке, смотрит вслед уезжающей машине и пытается убедить себя, что так правильно. Дистанция. Только дистанция. Она должна понять, что тот случай в раздевалке - ошибка. Слабость. Больше этого не повторится. Он садится в свою машину, заводит мотор и долго сидит, глядя в одну точку. Потом бьёт кулаком по рулю. - Трус, - говорит он вслух. - Ты просто трус. Но легче не становится. В больнице пахнет лекарствами и хлоркой. Лена идёт по знакомому коридору, сжимая в руках пакет с мандаринами - бабушка любит мандарины. Палата на третьем этаже. Алена открывает дверь и замирает. Бабушка сидит на кровати, но выглядит... хуже. Гораздо хуже, чем неделю назад. Кожа серая, глаза запали, руки дрожат. - Ленок! - голос всё ещё бодрый, но в нём слышится усилие. - Приехала! Иди сюда, дай посмотрю на тебя! Лена подходит, обнимает, чувствуя под руками острые плечи, торчащие кости. Внутри всё холодеет. - Ба, ты чего? Ты похудела ещё сильнее. - Да ну, ерунда, - бабушка отмахивается. - Тут кормят, просто не как дома. Ты лучше рассказывай! Как съездила? Я смотрела! По телевизору показывали! Лена садится на край кровати, берёт бабушкины руки в свои. Руки холодные, тонкие, как у птицы. - Я упала в короткой, - говорит она. - Лёд был плохой. - Видела, Ленок, видела. - Бабушка гладит её по ладони. - Но ты встала. Ты всегда встаёшь. - А в произвольной откатала чисто. Второе место. - Молодец! - Бабушка улыбается, но улыбка снова выходит кривоватой - половина лица слушается плохо. - Я так горжусь тобой, Ленок. Так горжусь. Лена смотрит на неё и чувствует, как к горлу подкатывает ком. - Бабуль, а врачи что говорят? Когда тебя выпишут? - Скоро, скоро. - Бабушка отводит глаза. - Не бери в голову. Ты тренируйся. У тебя же следующий старт скоро? - Через месяц. - Вот видишь. Готовься. А я тут посижу, подлечусь. К следующему старту буду в зале. Обещаю. Лена хочет верить. Очень хочет. Но когда она выходит из больницы, на душе тяжело, как будто камень привязали. Следующая неделя - ад. Антон ведёт тренировки так, будто между ними ничего не было. Будто он не обнимал её в раздевалке. Будто не целовал в лоб. Будто она - просто спортсменка, очередная в длинном списке. - Алена, соберись! - кричит он с бортика. - Ты что, разучилась вращаться? Центровка плывёт, глаза открой и почувствуй ось! Она пробует снова. Вращение - плохо, центровка уходит. - Ещё! Ещё. Ещё. Ещё. К концу тренировки у неё дрожат ноги, а в глазах темнота от усталости. Она подъезжает к бортику, хватается за него, тяжело дыша. - Воды, - хрипит она. Антон протягивает бутылку. Пальцы не касаются её пальцев - он специально держит так, чтобы не соприкоснуться. - Завтра в шесть, - говорит он. - взвешивание и ОФП в зале. Не опаздывай. - Антон... - Что? Она смотрит на него. Зелёные глаза - чужие, холодные, закрытые. За ними никого нет. - Ничего, - шепчет она. - До завтра. Он уходит. Лена остаётся одна на льду, с бутылкой в руках, и чувствует, как внутри что-то ломается. Взвешивания становятся пыткой. Антон больше не смотрит на неё, когда измеряет складки. Его пальцы касаются её тела - холодные, профессиональные, быстрые - и в этом нет ничего личного. Совсем. Как будто он измеряет кусок мяса. - Процент жира опять упал, - говорит он, записывая цифры. - Ешь больше. - Я пытаюсь. - Плохо пытаешься. Завтра принесу тебе обед. Прослежу, чтобы съела. Раньше Лена обрадовалась бы. Раньше в этом был намёк на заботу. Теперь - только сухая обязанность. - Хорошо, - отвечает она без выражения. Антон поднимает голову, смотрит на неё в упор. На секунду в зелёных глазах мелькает что-то - боль? тоска? сожаление? - но он тут же опускает взгляд. - Свободна. Лена выходит, и в коридоре даёт волю слезам. Но быстро вытирает их - некогда раскисать. Бабушке становится хуже. Лена приходит в больницу каждый вечер после тренировок. Сидит, держит за руку, рассказывает про прыжки, про дорожки, про то, как Антон опять был холоден. Бабушка слушает, гладит её по голове и молчит. Иногда что-то говорит, но голос слабый, слова путаются. В один из вечеров бабушка вдруг сжимает её руку с неожиданной силой. - Ленок. - Что, бабуль? - Ты это... - Бабушка смотрит на неё своими выцветшими глазами. - Ты не бойся. Ничего не бойся. Жизнь... она одна. Если любишь - скажи. Пока не поздно. - Ба, о чём ты? - Я же всё вижу, - шепчет бабушка. - Ты когда про него рассказываешь, у тебя глаза другие. Светятся. Лена краснеет. - Ба, он тренер. Это неправильно. - А какая разница, - бабушка качает головой. - Кто придумал эти правила? Люди. А любовь... любовь Бог придумал. Ей правила не писаны. Лена молчит, глотая слёзы. - Только не тяни, - добавляет бабушка тихо. - А то опоздаешь. Как я когда-то. - Ты опоздала? - Было дело. - Бабушка закрывает глаза. - Молодая была, глупая. Думала, успеется. А оно не успелось. Ушёл человек. Так и не узнал. Лена сидит, сжимая бабушкину руку, и думает: «Неужели и у меня так будет? Неужели я тоже опоздаю?» После больницы Лена едет на базу. Она знает, что Антон иногда остаётся в тренерской допоздна - смотрит записи, составляет программы. Знает, что сейчас около одиннадцати, что он, скорее всего, там один. Ноги сами несут к крыльцу тренерского корпуса. Она стучит. Тишина. Стучит ещё раз. Дверь открывается. Антон стоит на пороге - в домашней футболке, растрёпанный, с красными от недосыпа глазами. При виде её лицо каменеет. - Чего тебе? - спрашивает он жёстко. - Поздно уже. Завтра ранняя тренировка. - Я знаю. - Тогда зачем пришла? Лена смотрит на него. Вспоминает бабушкины слова: «Если любишь - скажи. Пока не поздно». - Я хотела поговорить. - Нам не о чем. - Антон, пожалуйста, прос... - Алена. - Он перебивает, голос холодный, как лёд. - Я тренер. Ты спортсменка. Всё, что было - было ошибкой. Я пожалел. Забудь. У неё внутри всё обрывается. - Ты... ты не это говорил там, в раздевалке. - Там была другая ситуация. Ты плакала. Я утешал. Это моя работа. - Работа? - голос Лены дрожит. - Обнимать, целовать, пусть и в лоб - это работа? - Хватит. - Антон сжимает челюсть. - Иди домой. Завтра в шесть. Он закрывает дверь перед её носом. Лена стоит на крыльце, глядя на глухое дерево, и не может пошевелиться. Внутри - пустота. Холодная, звенящая, как лёд после заливки. Потом она медленно поворачивается и идёт в темноту. Она не плачет. Слёз нет. Только пустота. Антон стоит у закрытой двери, прислонившись лбом к косяку. Сердце колотится, как сумасшедшее. Руки дрожат. Хочется открыть дверь, догнать, обнять, сказать правду: «Я люблю тебя, дурочку маленькую. Люблю так, что спать не могу. Что есть не могу. Что схожу с ума». Но он не открывает. Потому что если откроет - всё рухнет. Карьера. Её будущее. Его совесть. Всё, что он строил годами. Он медленно сползает по стене на пол, закрывает лицо руками. - Прости, - шепчет он в пустоту. - Прости меня, моё солнышко. Никто не слышит. На следующий день Лена приходит на тренировку с красными глазами. Она почти не спала - лежала, смотрела в потолок и думала. О бабушке. Об Антоне. О том, что, наверное, права была бабушка насчёт опоздать. Она опоздала. Он не хочет. - Разминка, - командует Антон, не глядя на неё. - Потом прогон короткой. Три раза. Лена кивает. Выходит на лёд. Она катает механически. Без души, без эмоций, без того огня, который был раньше. Просто элементы. Просто работа. Просто лёд. Антон смотрит с бортика и чувствует, как внутри всё разрывается. Потому что он видит: она ломается. Прямо сейчас, на его глазах. Потому что понимает что она видимо рыдала всю ночь. Из-за него, из-за него она ломается. - Стоп, - говорит он. - Хватит. Она останавливается, смотрит на него. - Ты катаешься как робот. Где ты? Где твоя программа? - Не знаю, - отвечает она тихо. - Наверное, там же, где и ты. Между ними повисает тишина. Тяжёлая, как свинец. - Завтра поговорим, - говорит Антон наконец. - Иди отдыхай. Лена уходит, не оборачиваясь. А он стоит и смотрит ей вслед, и чувствует, что стена, которую он строил всю неделю, трещит по швам. Вечером Лена рисует. В альбоме появляется портрет. Зелёные глаза, кудряшки, руки, которые когда-то обнимали. И трещина прямо посередине - будто лёд раскололся. Закончив, она долго смотрит на рисунок. Потом аккуратно вырывает лист и прячет под подушку. В телефоне - сообщение из больницы: «Состояние бабушки ухудшилось. Желательно приехать». Лена смотрит на экран и чувствует, как земля уходит из-под ног. Только не это. Только не сейчас. Она хватает куртку и выбегает в ночь.