Глава 6. Сраное разрешение

С момента появления Лэйн прошло пять дней. Нина провела их в основном в своей комнате — под предлогом плохого самочувствия, которое наполовину было правдой. Тело до сих пор не отпустило лесную ночь: мышцы ныли при каждом неосторожном движении, сон приходил урывками и уходил задолго до утра. Но главная причина затворничества крылась совсем в другом — она просто не хотела мозолить глаза. После разговора с Дмитрием о «видениях» и его подвешенного решения каждое появление в общих помещениях ощущалось как прогулка по минному полю. Лестер задерживал на ней любопытные взгляды, Ноа демонстративно замолкал при её приближении, а Лэйн наблюдала с той цепкой, немигающей внимательностью, от которой хотелось натянуть капюшон по самые уши и исчезнуть. И ещё — она избегала Каина. Осознанно, как человек, оттягивающий неизбежный визит к стоматологу: знает, что придётся идти, но каждый лишний день без бормашины кажется маленькой победой. Каин ждал информацию по их договору. Нина тянула, потому что отдать сразу означало потерять рычаг. А без рычага она здесь никто. На шестую ночь он перестал ждать. Дверь не скрипнула — Нина бы обязательно услышала. Но воздух в комнате внезапно сдвинулся, загустел, как бывает, когда кто-то крупный занимает пространство, рассчитанное на одного. Она лежала на боку, лицом к стене, и первые полсекунды ещё надеялась, что ошибается. — Не спишь, — констатировал Каин. Нина перевернулась без спешки. Села, подтянув колени к груди, и прижалась лопатками к холодной стене. Коридорный свет рассекал комнату полосой — от двери до середины пола. Каин стоял ровно на границе этой полосы: одно плечо освещено, лицо оставалось в глубокой тени. — Половина второго ночи, — сообщила Нина. — Для справки. — Ты должна мне информацию. Никакого вступления. Ни приветствия, ни «есть разговор». Только прямая, безжалостная линия от точки А к точке Б. В этом весь Каин — ни одного лишнего слова. Нина потёрла лицо обеими руками. Кожа на скулах горела, а подушечки пальцев оставались ледяными. — А ты обещал мне место в отряде. Хотя бы на первое время, — она опустила руки. — Если помнишь условия нашего договора. — Помню. — Тогда мы квиты. — Нет, — ответил он, и что-то в его интонации — не повышение тона, не нажим, а едва уловимое уплотнение каждой буквы — заставило Нину выпрямить спину. — Не квиты. Ты здесь, жива, под крышей. Это моя часть. Твоя — информация. Которую ты до сих пор отмеряешь чайной ложкой. — Я отмеряю ровно столько, сколько нужно, чтобы ты не потерял интерес и не решил, что проще обойтись без меня. Он шагнул внутрь. Дверь за его спиной закрылась мягко, почти бесшумно, словно сама подчинилась его воле. Полоска света исчезла, и пространство вокруг них сжалось вдвое. Каин остановился в двух шагах от дивана. Нина ощутила, как матрас чуть продавился — не от его веса, от вибрации пола под ботинками. Он стоял слишком близко. Ближе, чем когда-либо за эти две недели. Воздух между ними мгновенно стал густым и тяжёлым, а его минеральный, холодный запах — запах камня после ливня — обволакивал её, заставляя кожу на предплечьях покрыться мурашками. — Борис Романов, — произнесла она едва слышно, не громче гудения генератора за окном. — Это он стоит за культистами. За знаками у разлома. За ритуалами. Ни звука. Ни единого движения. — Семья Романовых основала этот город, — продолжала, , стараясь держать голос ровным и прижимая каждое слово ко дну, чтобы не расплескать раньше времени. — Дед Бориса, купец Романов, был одержим оккультизмом. Это не домыслы, это записано в его дневниках. Он верил, что можно призвать демоническую сущность и заключить с ней договор. Власть в обмен на служение. Для этого нужен ритуал: конкретный, описанный в дневнике, с точными условиями. Людей забирали — тихо, ночью. Через церковь. Послушники, прихожане, те, кого никто не хватится: бродяги, одинокие, чужаки. Их держали в подвалах под обломками разрушенной церкви — той самой на отшибе Роткова. Ритуал требовал крови. Человеческой. Живой. Кровопускание под чтение текстов, которые не имели отношения ни к одной из церквей наверху. Никто не выживал. Все исчезали — без следа, без могилы, без имени. Она перевела дыхание. Горло пересохло от долгого шёпота и напряжения. — Борис вернулся в Ротков после крушения базы «Сибирь». Не из сентиментальности — из убеждённости. Он решил завершить то, что начал его дед: ритуал призыва Баала через разлом. Для этого ему нужен ключ — символ из Книги Апокалипсиса, который Лэйн ещё не расшифровала. Борис придёт за ним. Скоро. У него есть помощники: Люба, его нянька с рождения, и церковный служитель Авраам. Церковь в городе — его ширма. Священники подчиняются ему, а не Богу. — Дневники, — произнёс Каин. Одно единственное слово, тяжёлое, как печать. — В комнате Киры, — Нина кивнула. — За дальней стеной, откуда вечно тянет холодом и скрипят половицы. Тайная комната. Там хранятся личные дневники купца Романова и несколько старинных рукописей: записи о демонах, об их иерархии, о языке, на котором составлялись ритуальные тексты. Это не ключ к полной расшифровке Книги — Лэйн с ней и так провозится долго. Но отдельные фрагменты, отдельные символы. Малая часть, но в нужных руках она стоит больше, чем вся библиотека этого поместья. Каин не отодвинулся. Стоял — высокий, неподвижный, весь состоящий из прямых линий и острых углов, — и обрабатывал полученную информацию. Нина почти физически ощущала, как в его голове выстраивается новая схема: Борис — культ — ритуалы — Книга — разлом. Её слова ложились на его собственное знание, словно прозрачная калька на старый чертёж. Потом он медленно наклонился. Не резко — плавно и контролируемо, как хищник, который уже знает, что добыча никуда не денется. Уперся ладонью в стену над её плечом, и Нина внезапно оказалась в ловушке из его тела, его запаха и его абсолютного, пугающего спокойствия. Цепочка с крестом качнулась в сантиметре от её ключицы. Его бедро почти коснулось её колена. Тепло его тела пробивалось сквозь одежду, густое и тяжёлое, заставляя кожу гореть в тех местах, где они почти соприкасались. Единственное, что мешало ей вжаться в штукатурку, это остатки достоинства и понимание: покажешь слабость, он запомнит навсегда. — Что мешает мне, — голос низкий, без малейшего напряжения, и каждый слог ощущался на коже, как чужое дыхание, — получить всё, что ты знаешь, прямо сейчас. Без чайных ложек. Без дозирования. Без твоего сраного разрешения. Воздух встал в горле. Нина сглотнула медленно, чтобы он не заметил. — Ты мог бы, — ответила, удивляясь тому, как ровно звучит её голос. — Мог бы ломать мне пальцы по одному, пока я не выложу каждый сюжетный поворот. Мог бы угрожать людьми, которых я здесь узнала. Мог бы просто не кормить, и через неделю я рассказала бы всё за один стакан воды. Она выдержала его взгляд и добавила тише, точнее, словно проводя скальпелем по живому: — Ты это умеешь. Три года. Цепи. Темница. Она висела там, пока ты выполнял его приказы. Ты был его руками, Каин. Баал отдавал команды — ты исполнял. Не наугад. Намеренно. Она знала, как Лэйн провела три потерянных года. Не в небытии, не в коме — в темнице Баала, в цепях, в темноте, где единственным посетителем был ангел, подчинявшийся демону. И по тому, как мгновенно окаменело его лицо — полная, мертвенная неподвижность, — она поняла: попала точно в сердце. — Только вот что ты получишь, — продолжила она, и собственная дерзость пугала её больше, чем его близость. — Список. Имена, даты, факты — сырые, без контекста. Я не архив. Не флешка, которую можно скопировать и выбросить. То, что у меня в голове, — это не набор данных. Это живая, подвижная система, где события зависят от решений, которые ещё не приняты. Половина того, что я помнила, уже сдвинулась из-за моего присутствия. Я — переменная, которой не должно быть в этом уравнении. Убей меня, и у тебя останутся лишь обрывки, которые ты уже не сможешь собрать в цельную картину. Потому что вся картина — это я. Живая. Рядом. В реальном времени. Каин не отодвинулся. Его дыхание коснулось её виска — горячее, с едва уловимой задержкой, от которой по позвоночнику пробежала дрожь. — А ещё, — Нина подняла к нему лицо, и расстояние между ними сократилось до той опасной черты, за которой люди либо целуются, либо бьют друг друга, — я знаю про твой договор. Достаточно, чтобы это имело значение. И эту часть я не отдам ни под какими пытками. Потому что пока она у меня, ты не можешь быть уверен, что вытащил всё. А ты не из тех, кто действует при неполных данных. Тысячу лет без критических ошибок — это не везение. Это привычка к полному контролю. Которого у тебя сейчас нет. Его зрачки вспыхнули алым, как отблеск далёкого пожара в тёмном стекле. Потом погасло. Выпрямился. Убрал руку со стены. Отступил на шаг. — Борис, — произнёс он уже ровным, рабочим голосом, словно ничего между ними не произошло. — Убирать его сейчас рано. Дневники я заберу. — Забирай. — Ещё. Ник. Ты упоминала, его возьмут для ритуала. — Да. Ник — лёгкая цель: худощавый, слабый на вид, один на ночных сменах. — Скажешь Дмитрию. Нина моргнула. — Что? — Предупреди. Про Ника. Не про Бориса, не про ритуалы — только про угрозу похищения. Твоими «видениями», — в его голосе мелькнул лёгкий, едва уловимый налёт иронии. — Дмитрий усилит охрану. Ник останется на месте. Мне это выгодно, Культисты без жертвы замедлятся. — А мне? — Тебе — третий сбывшийся прогноз. Дмитрий перестанет сомневаться в твоей полезности. Нина откинулась к стене. Ноги затекли. Сердце колотилось где-то высоко, под самой ключицей. — Каин. Он уже стоял у двери. — Ты бы не стал. Пальцы… Всё это. Ты бы не стал. Обернулся. В полумраке был виден только его чёткий силуэт: острые плечи, серебро волос, холодное свечение радужек. — Не проверяй. Дверь закрылась без единого звука. Нина уткнулась лицом в колени и не двигалась несколько долгих минут. Руки дрожали мелко и противно. Адреналин уходил, оставляя после себя пустоту и гулкий стук в висках. Щёки горели, словно их отхлестали. Между лопатками стекала одна единственная капля пота — холодная, невыносимо отчётливая. Кожа на предплечьях до сих пор не разгладилась: она всё ещё помнила его запах, его близость, контур его тела всего в сантиметре от её.  «Мы — сообщники. Не друзья. Не союзники. Сообщники, повязанные чужими секретами и общим интересом. И где-то между его угрозой и моим блефом — тонкая, еле живая нитка, которую ни он, ни я пока не можем назвать. Но она есть. Он мог получить ответ на свой вопрос — и не получил. Он остановился сам». Легла обратно. Натянула армейскую куртку до подбородка. Запах ткани и минерального холода. До рассвета оставалось часа три. Нина пролежала их с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому звуку поместья: скрипу перекрытий, гудению генератора, далёкому кашлю кого-то на первом этаже. Заснуть не получилось. Тело не отпускало ночной разговор: держало его в мышцах, в сухости во рту, в онемевших от напряжения пальцах.

***

Кира постучала в семь. Три коротких удара — военная привычка, ровный интервал. Нина сидела на подоконнике, наблюдая, как серый утренний свет ползёт по двору. Она так и не спала. Под левым глазом уже наливался тёмный синяк от бессонницы — настоящей, без всякой мелодрамы, когда просто лежишь и считаешь трещины на потолке. — Дмитрий, — бросила Кира из-за двери. — Вызывает тебя. Нина натянула ботинки. Плеснула водой в лицо из кружки, стоявшей на столе. Руки слегка подрагивали — не от страха, а от недосыпа и того адреналина, который за ночь выжег все внутренние резервы, оставив после себя ватную слабость в коленях. Коридор. Лестница. Дверь кабинета. Дмитрий стоял у карты — новой, с красными булавками, которых заметно прибавилось за последние дни. Рукава были закатаны до локтей, а шрам через бровь резко белел в холодном утреннем свете. — Садись, — кивнул на стул. Опустилась на него и сложила руки на столе открыто, ладонями вниз. Дмитрий не стал ходить вокруг да около. — Два прогноза. Оба сбылись. Активность отродий — раз. Лэйн у разлома — два. — Оторвался от карты и развернулся к ней всем корпусом. — Я не мистик. Мне плевать, откуда берутся твои «образы» — видения, интуиция или высшие силы. Работающий инструмент не выбрасывают, пока он работает. Нина выдержала его прямой, тяжёлый взгляд и не дрогнула, хотя внутри всё ёжилось. Три часа назад она огрызалась на бессмертного ангела в темноте, а сейчас сидела перед человеком с карандашом и погонами — и молча кивала. Переключение из дерзкой в послушную заняло всего одну лестницу и несколько минут. От этой собственной гибкости ей стало противно. — Остаёшься. Под наблюдением. — Дмитрий вернулся к карте, ткнул карандашом в красный кружок у восточного сектора. — Если есть что сказать, сейчас самое время. Она подготовилась к этому моменту. Каин дал добро — одну конкретную вещь, не больше. — Ник, — произнесла Нина. — Я видела... как его забирают. Не разобрала — кто именно и где. Лица размыты, место незнакомое. Но его хватают и уводят — это чётко. — помедлила, давая каждому слову осесть. — Не пускайте его в обходы одного. Только в паре. Лучше с Грегом. Дмитрий прищурился. — Конкретнее. — Нет конкретики. Образ. Его хватают, заталкивают куда-то, дальше темнота. Больше ничего. — Когда? — Не знаю. Скоро. Дни, может недели. Перекатил карандаш между пальцами. Привычка, которую Нина наблюдала уже не первый раз: карандаш значил «думаю», ручка значила «решил». Пока карандаш. — Ладно. Ник в пару с Грегом до особого распоряжения. — Карандаш лёг на стол. — Иди. Нина поднялась. — Дмитрий. Он обернулся. — Спасибо. — Не за что благодарить. Ты полезна, я тебя использую. Станешь бесполезной — этот разговор не повторится. Жёстко. Честно. Она кивнула и вышла. В гостиной было теплее, чем в коридоре, камин гудел с утра. Лестер и Ноа возились с инвентарём у дальней стены , тихо переговариваясь. Анна несла куда-то наверх тяжёлую стопку одеял. Лэйн сидела за столом. Одна, с кружкой чая и раскрытым блокнотом. Чёрная чёлка прикрывала лоб, но из-под неё смотрели цепкие серо-голубые зрачки, которые засекли Нину ещё на пороге. Лэйн сидела прямо, обе ладони лежали на столе, пальцы были аккуратно расставлены. Это была поза человека, готового встать в любую секунду. Не агрессия. Оценка. Криптограф, приученный замечать малейшие несоответствия раньше, чем их осознают остальные. Нина подошла к столу. Налила себе чай из жестяного чайника. Кружка оказалась слишком горячей — она обожглась о край, перегретый на плите. — Ты та, которую Каин привёл, — произнесла Лэйн. Информация, уже добытая и тщательно верифицированная. — Анна рассказала? — Упомянула. Остальное я вижу сама. Нина приподняла бровь. — Что именно ты видишь? Лэйн отставила кружку. Откинулась на спинку стула. Движение вышло расчётливым, освобождающим руки и плечи. Подбородок чуть приподнялся, шея вытянулась — поза была не высокомерной, а скорее хирургической: вскрыть, рассмотреть, сделать вывод. — Ты ходишь по поместью так, будто знаешь, где что. Не спрашиваешь дорогу. Не путаешь этажи. Садишься за стол на одно и то же место, третье с краю, и ни разу не пересела. Люди в незнакомой среде себя так не ведут. Они мечутся. Ошибаются. Переспрашивают. Ты — нет. «Чёрт». — У меня хорошая пространственная память, — ответила Нина без лишних эмоций. — И привычка запоминать планировку. — Может быть, — Лэйн чуть склонила голову. — А может, ты здесь не впервые. Или знаешь это место по-другому. Тонкий удар. Не в лоб, по касательной. Лэйн не догадывалась о правде, но чувствовала несоответствие, как криптограф чувствует ошибку в шифре: что-то не складывается, и пока не поймёшь, что именно — не отпустит. Лэйн тянулась к темноте, к подозрению, к той стороне правды, которую другие предпочитали не трогать. Пять дней в отряде, и она уже заметила то, на что остальным понадобилось бы времени больше. Нина допила чай. Поставила кружку — аккуратно, контролируя каждое движение. — Когда разберёшься, скажи, — ответила и направилась к лестнице, не оборачиваясь. На ступенях её перехватило. Не дыхание, а что-то глубже: диафрагма сжалась, рёбра окаменели на полувдохе. «Она опасна. Её путь заточен на то, чтобы копать там, где больно. Это безжалостная наблюдательность. И она направлена на меня».

***

Кира пришла после обеда. — Мне нужно в Ротков, — бросила с порога. — За солью и фитилями для ламп. Торговец на Рыночной площади, он знает меня. Проблема в том, что он не говорит по-английски. А переводчик из Ноа, как из меня балерина. Нина кивнула. По её легенде она была из соседнего города, поэтому русский язык выглядел вполне естественным. — Дмитрий в курсе? — Спросила. Кивнул. Достаточно. По дороге к выходу они прошли мимо комнаты Киры на втором этаже. Дверь была приоткрыта. Нина невольно бросила взгляд на дальнюю стену, откуда раньше всегда тянуло холодом и скрипели половицы. Сейчас стена стояла мёртво. Ни сквозняка, ни единого звука. Кто-то побывал там раньше и забрал всё, что было спрятано. Каин работал быстро. Ротков в середине дня выглядел не лучше, чем на рассвете, просто иначе. Тусклый свет едва продавливался сквозь тяжёлый облачный слой, окрашивая обледенелые фасады в тот безнадёжный серый цвет, от которого хочется зажмуриться не от яркости, а от тоски. Купол церкви чернел на фоне низкого неба. Дым из печных труб поднимался ровными столбами и расплывался на высоте. Ни малейшего ветерка. На улицах люди. Мало, все в движении, ни один не задерживается на месте дольше, чем необходимо. Женщина с тележкой, нагруженной каким-то тряпьём. У складского входа двое мужчин переговаривались тихо, почти не поворачивая голов, словно заключённые на короткой прогулке. Ребёнок в огромном ватнике проскользнул мимо, не поднимая глаз. Кира шагала размашисто и уверенно, с тем мышечным упрямством человека, привыкшего к открытым пространствам и скорости. Винтовку оставила в поместье — взяла только нож, спрятанный под курткой. — Они все такие? — спросила она вполголоса. — Какие «такие»? — Как придавленные. Нина не ответила сразу. — Здесь три года апокалипсиса, — начала она. — Нет электричества, кроме генераторов. Нет связи с внешним миром. Нет законов, кроме тех, что установили люди с оружием и люди с крестами на шее. Церковь здесь — не утешение. Это структура власти. И те, кто её представляет, ведут себя соответственно. — Кивнула на группу людей у колодца, расступившихся при виде человека в рясе. — Видишь? Они расступаются. Не из вежливости. Кира стиснула челюсть. Торговец на Рыночной площади оказался сухим стариком с провалившимися щеками и руками, которые двигались быстрее, чем он говорил. Нина торговалась по-русски: спокойно, без напора, подбирая привычные ему обороты. Два килограмма соли, связка фитилей, тонкая свечная бечева. Расплатилась жетонами. Старик буркнул что-то невнятное и отвернулся. Кира покосилась на Нину. — Что он сказал? — «Чтоб вас всех черти забрали, пришлых». Примерно. — Мило. — Мы для них такие же угнетатели, как и все остальные. Они шли обратно через площадь, когда Кира резко остановилась. У церковной ограды стояли двое — в чёрных рясах с широкими поясами, кресты на цепях. Перед ними — немолодая женщина в тяжёлом пуховом платке и подросток, прижимающийся к её боку. Женщина крепко держала мальчика за плечо, и пальцы её побелели от хватки. Один из священников говорил негромко и размеренно, тоном, который не допускал ни возражений, ни вопросов. Каждое слово падало тяжело, словно камень в колодец. Второй скрестил руки на груди и разглядывал женщину так, как рассматривают движимое имущество — с прикидкой стоимости. Нина разобрала обрывки: «…подношение до воскресенья… недопустимо… последствия для семьи…». Женщина кивала. Мальчик уткнулся носом в её рукав. Его плечи подрагивали. Кира развернулась всем корпусом, с тем резким, хищным движением, которое обычно предшествует удару, а не разговору. Нина быстро перехватила её за локоть — крепко, обеими руками. — Не надо. — Они издеваются над ней. Прямо сейчас, при ребёнке. — Я вижу. И вмешательство сделает хуже ей, а не тебе. — Не ослабляла хватку. — Мы чужаки. Отряд «Адам» — пришлые, которых здесь терпят, потому что у нас есть оружие. Влезешь в их церковные дела — эта женщина заплатит после нашего ухода. И мальчик тоже. Не ты. Они. Кира сжала зубы. Мышцы на предплечье окаменели. — Ненавижу, — выдохнула она. — Я тоже. Но быть героем в этом городе, значит подставить тех, кого пытаешься защитить. Борьба — потом. Когда будем знать, с чем имеем дело. Три секунды. Четыре. Кира расслабила руку. Нина отпустила. Они молча зашагали прочь, плечо к плечу. Нина ощущала едкую горечь, словно сглотнула желчь. Она знала: эти священники — часть надстройки Бориса. Прикрытие для культа, маскировка под духовное наставничество. Местные молчали из страха — последний, кто заговорил, не вернулся домой. На выходе с площади Нина обернулась. Борис Романов пересекал пространство наискосок — охотничье ружьё небрежно перекинуто через плечо, шаг размеренный и хозяйский. Тёплая куртка, меховой ворот, золотистые волосы зачёсаны назад. Голубые глаза скользили по площади с тем ленивым вниманием, которое позволяют себе только люди, уверенные в собственной безнаказанности. Священники при его появлении едва заметно выпрямились. Незаметно для окружающих, но Нина это засекла: подбородки поднялись, плечи расправились. Как солдаты при виде командира.  «Вот он. Хозяин. Священники — витрина. Культисты — инструмент. Город — ресурс. А все мы — гости в его доме. В самом буквальном смысле». Борис не заметил её. Или сделал вид. Второй вариант был хуже. Уже у самого выхода с площади Нина заметила ещё кое-что: на стене аптеки, в тени карниза — свежий знак. Такой же, как у разлома. Только теперь он был в центре города, на главной площади, в десяти метрах от места, где священник только что выбивал подношение из женщины с ребёнком. Нина отвернулась и ничего не сказала. Но запомнила. — Нина. — Да. — Откуда ты на самом деле? — Из места, где не стреляют по утрам и кофе стоит пять долларов. Кира хмыкнула. Почти улыбка, первая за весь день. — Когда-нибудь расскажешь? — Когда пойму, как объяснить, не вызвав у тебя желания проверить мою температуру. — Ладно, — кивнула Кира. — Я подожду. Терпение — моя сильная сторона. — Знаю, — ответила Нина.   «Знаю про тебя больше, чем имею право. И от этого хочется выть». Щипало в носу. От мороза, разумеется. Только от мороза.

***

Библиотека в поместье занимала комнату на втором этаже — длинную, с высокими окнами и стеллажами, тянущимися до самого потолка, большинство полок которых уже пустовало. Книги, что остались, стояли неровными кучками, словно последние зубы в старом, изношенном рту. Нина пришла за книгой, которую забыла днём на подоконнике. Дверь была приоткрыта. Внутри горел свет: две керосиновые лампы мягко освещали стол, на котором лежала карта, а поверх неё — раскрытая Книга Апокалипсиса. Тяжёлые страницы были покрыты символами, от которых даже на расстоянии начинало рябить в глазах — казались живыми, подвижными, ускользающими из фокуса при любой попытке задержать на них взгляд. Лэйн склонилась над страницей: карандаш зажат между зубами, пальцы аккуратно прижимают пергамент. Рядом лежал блокнот с колонками букв и чёрточками, похожими на стенограмму сумасшедшего.  Каин сидел на краю стола — рядом с Лэйн, вполоборота. Одна нога стояла на полу, вторая была согнута, колено упиралось в столешницу. Голова чуть наклонена к Книге. Он указывал на символ — длинный бледный палец почти касался пергамента — и что-то тихо говорил. Лэйн наклонилась ближе, чтобы лучше расслышать.  Расстояние между ними меньше ладони. Лэйн вытащила карандаш изо рта, провела им по строке, задала вопрос — тихо, только для него одного. Каин кивнул. Его пальцы сместились от Книги к краю стола, и кончики — случайно или нет — проехали по тыльной стороне её ладони. Лэйн не убрала руку. Не вздрогнула. Только чуть повернула кисть, открывая ладонь вверх, словно давая молчаливое разрешение или принимая что-то невысказанное.   Что-то резко сдавило рёбра изнутри, остро и внезапно, словно спазм. Нина стояла за приоткрытой дверью, держась за косяк. Видела десятки подобных сцен: тихие разговоры, случайные касания, моменты, когда расстояние между персонажами сокращалось до невозможного — и читательница сама решала, что будет дальше, нажимая на нужные реплики, выбирая варианты, направляя чужую историю к желаемому финалу. Она знала, как устроена эта механика: нежно, красиво, с музыкальным сопровождением. Разница между экраном и реальностью оказалась в том, что экран не бьёт под дых. А реальность бьёт. Точно, без предупреждения, в то место, которое ты не успела прикрыть. Каин поднял голову. Голубые радужки нашли её сквозь щель мгновенно, без промаха, как будто знал, что она стоит там, ещё до того, как повернулся. Лэйн проследила направление и тоже увидела Нину. В серо-голубых зрачках криптографа мелькнуло что-то быстрое — не злость, не ревность, а острая фиксация: ещё одна деталь в картине, которую она собирала. Секунда. Две. Нина толкнула дверь и вошла. — Книгу забыла, — сама удивилась, как буднично это прозвучало. — На подоконнике. Извините, что помешала. Прошла через комнату и забрала книгу. Каин не произнёс ни слова. Но Нина краем глаза заметила, как его пальцы чуть отодвинулись от края стола — туда, где секунду назад лежала рука Лэйн. Вышла. Закрыла дверь. В коридоре прислонилась к стене. Прижала книгу к груди и стояла так, пока сердце не перестало ломиться наружу. «Это канон. Именно так это и должно работать. Он — её любовный интерес. Она — его. Ты здесь лишняя деталь, которой не было в сценарии. Ты это знаешь. Ты проходила эту историю. Выбирала за них. Радовалась за них. А теперь стоишь за дверью и не можешь вдохнуть». Ревность. Вот как это называется. Тупая, нелепая, самоубийственная. К персонажу, который не принадлежит ей и никогда не будет. К ангелу, с которым у неё контракт, а не чувства. К истории, в которую она влезла незваной. «Не твоя история. Не твой персонаж. Не твоя сцена. Иди спать, дура». Пошла в комнату. Закрыла дверь. Легла. Книга осталась на столе, нетронутой.

***

Шаги за дверью раздались в четвёртом часу ночи. Нина не спала. Лежала на спине, уставившись в потолок, и снова и снова прокручивала в голове прошедший день: разговор с Дмитрием, пристальный взгляд Лэйн, площадь, библиотека и те пальцы, которые медленно скользнули по чужой ладони. Мысли цеплялись друг за друга как рыболовные крючки, и никак не отпускали.  Шаги были неправильные. Слишком тяжёлые для Каина — тот двигался беззвучно, как перо по бумаге. Слишком уверенные для Ноа или Лестера — те крались по ночам, стараясь не потревожить чужой сон. Эти шаги принадлежали человеку, который знал планировку поместья лучше всех, потому что это был его дом. Который шёл не крадучись, а целенаправленно по маршруту, отработанному задолго до того, как сюда въехал отряд Дмитрия. Нина села на кровати. Сердце ударило раз, другой — и перешло в ровный, частый стук, от которого зазвенело в ушах. Шаги прошли мимо её двери — она услышала тяжёлое мужское дыхание — и двинулись дальше по коридору, к лестнице, вниз. Она знала, что будет. В оригинальной истории Борис проникал в поместье ночью. Цель — Книга Апокалипсиса. Он знал, где её хранят, знал расписание дозорных, знал каждый скрипучий порог, каждую шатающуюся доску. Его собственный дом, отданный отряду Дмитрия, но оставшийся его по костям и стенам. Амир дежурил этой ночью — первый этаж, главный вход. Тихий, исполнительный, из тех, кто несёт службу без жалоб и умирает без последних слов. Нина бросилась к двери. Распахнула. Коридор был пустым и тёмным. Лестница вниз — ни единого звука. Босые ступни обожгло ледяным полом.  Она стояла и слушала. Ничего. Как будто поместье поглотило шаги вместе с тем, кто их издавал. Потом — глухо, снизу, из-за толстых перекрытий — раздался звук, от которого кожа мгновенно покрылась мурашками и уже не разгладилась. Короткий. Мокрый. Словно ладонью хлопнули по сырому мясу. А следом — тонкий, металлический скрежет, которого никак не должно было быть ночью в спящем доме.  И после — ничего. Нина вцепилась в косяк. Колени подогнулись, и она осела, ударившись бедром о дверную раму. Желудок вывернулся: кисло, остро, до спазма в горле. Она зажала рот ладонью и дышала через пальцы, пока не прошло. Понимала, что означает этот звук. Знала до того, как услышала. Знала задолго до того, как оказалась в этом мире. «Амир». Книгу Борис не получит, не в эту ночь. Лэйн перенесла её к себе после работы в библиотеке. Нина своими глазами видела, как та прижимала том к груди, поднимаясь по лестнице. Попытка провалилась. Борис уйдёт ни с чем и переключится на другую стратегию: на сближение с Лэйн, на обаяние, на ту мягкую, обволакивающую ложь, в которой он был мастером. Но Амир уже заплатил. Нина закрыла дверь. Тихо, осторожно, без щелчка. Прижалась спиной к дереву и сползла на пол. Сидела в темноте, обхватив колени, и чувствовала, как этот мир — чужой, жестокий, прописанный кем-то другим для кого-то другого — впервые по-настоящему вонзился в неё. Не через экран. Не через текст. Через звук — мокрый, глухой, окончательный — за две стены и один лестничный пролёт от её кровати. «Ты знала. Знала, что это случится. И не предупредила.  Не из злого умысла, а из незнания: когда. Твоё присутствие сдвинуло сроки, и ты проспала момент, который мог бы спасти человеку жизнь. Случайность, неподвластная никакому знанию канона». Утром поместье узнает. Тело найдут. Ноа замкнётся. Кира сожмёт челюсть и уйдёт в дозор раньше срока. А Нина будет сидеть за столом с кружкой чая и молчать, потому что сказать правду невозможно. И жить с этим — единственный доступный вариант. Закрыла глаза и не двигалась до самого рассвета.