Глава 7. Цена вмешательства

Грег нашёл тело в шесть утра. Нина услышала его голос снизу — короткий, сдавленный окрик, после которого поместье проснулось рывком, как от пощёчины. Хлопнула дверь на первом этаже. Топот ботинок по коридору. Кира пробежала мимо её комнаты: быстрая, собранная, уже одетая, будто и не ложилась. Нина сидела на краю дивана и считала секунды. Она знала, что там найдут, ещё до того, как кто-то произнесёт имя вслух. Знала с четвёртого часа ночи, с того мокрого глухого звука, который до сих пор жил у неё в черепной коробке, прилип к внутренней стороне висков и отказывался растворяться. Встала. Оделась. Пальцы не слушались, застёжка на куртке заняла полминуты. Спустилась по лестнице, держась за перила обеими руками, как старуха. У входа в гостиную — ту самую, с камином — стояли Грег и Кира. Грег упёрся ладонью в косяк, голова опущена, дреды свисают, и Нина впервые увидела, как его широкие плечи проседают внутрь — не от усталости, от тяжести того, что за дверью. Кира рядом, руки сцеплены за спиной, лицо неподвижное, из-под которого видно только сжатые до белого желваки. Из гостиной тянуло запахом, от которого скрутило желудок. Металл, соль и что-то органическое. Она отвернулась. Дмитрий вышел из гостиной. Аккуратно закрыл дверь за собой, не хлопая. Лицо серое, будто покрытое дорожной пылью. Он не говорил ничего лишнего, только то, что меняет расклад. — Амир, — произнёс он. — Ножевое. Несколько часов назад. Кто-нибудь слышал что-то ночью? Нину затопило ледяным жаром от макушки вниз, по позвоночнику, до пяток. Рот открылся и закрылся. Она слышала. Она знала. Она могла сказать — прямо сейчас, здесь, перед всеми — и Дмитрий бы действовал. Послал бы людей к Борису. Прижал бы его к стене. Может быть, спас бы ситуацию. И разрушила бы всё. Договор с Каином. Легенду о видениях. Своё место в отряде. Всё, что нарабатывалось неделями осторожно, по чайной ложке, сгорело бы за одну реплику. — Нет, — ответила Кира за всех. — Ни звука. Нина открыла рот. Язык прирос к нёбу, и слово, которое вышло, было не тем, что рвалось наружу: — Нет. Голос ровный. Руки по швам. Внутри горящее здание, в котором она сама заколотила двери. Дмитрий прошёлся по лицам — коротко, профессионально — и задержался на ней. На секунду длиннее, чем на остальных. — С сегодняшнего дня: ночной дозор в паре. Никто не дежурит один. Входы закрыты после десяти, ключи у меня. Кто нарушит, разговор будет короткий. Кира поравнялась с Ниной у лестницы на секунду, не замедлив шаг. Сжала ей плечо. Коротко, сильно, без слов. И ушла вслед за Дмитрием и Грегом. Коридор опустел. Последним из гостиной вышел Каин. Нина не услышала его шагов, как обычно, просто в коридоре сместился воздух, и он уже стоял у противоположной стены, застёгивая куртку. Его лицо не выражало ничего: ни горя, ни злости, ни того расчётливого спокойствия, к которому Нина успела привыкнуть. Просто пустота. Контролируемая, отполированная пустота бессмертного, который за тысячу лет видел достаточно трупов, чтобы каждый следующий укладывался в статистику. Он не посмотрел на неё. Прошёл мимо — к выходу, к двери, к тому, что ждало его снаружи. Нина провожала его спину: прямые плечи, плотно сложенные крылья, платиновый затылок. И думала: он знает, что Борис убил Амира. Она рассказала ему за сутки до того, как Грег нашёл тело. Каин получил информацию и не остановил убийство. Не предупредил. Не вмешался. «Потому что ему было выгоднее не вмешиваться». Эта мысль ожгла хуже, чем запах из гостиной. Нина осталась в пустом коридоре и рассматривала закрытую дверь гостиной, за которой лежало тело человека, которого она могла спасти. Или не могла. Она не знала точно, и эта неопределённость была хуже, чем любой однозначный ответ. Однозначный ответ можно принять. Неопределённость только носить, как камень в кармане, который не выкинуть и к которому невозможно привыкнуть. Ноа нашла в кухне. Он сидел на полу между плитой и стеной, поджав колени и обхватив себя руками. Не поднял голову, когда она вошла. Глаза сухие от того состояния, когда слёзы ещё не дошли до поверхности: ходят где-то внутри, давят на горло и не находят выхода. Нина села рядом. Не спрашивая разрешения, не пытаясь заговорить. Просто рядом. Спиной к стене, коленом к его колену. Пол холодный, бетонный, от плиты тянуло остывшим жаром. Ноа молчал четыре минуты. Потом не поднимая головы, глухо, в колени: — Он меня привёл сюда. Амир. Я торчал в подвале один, два месяца. Жрать нечего, спать не на чем. Крысы, холод, темнота и всё, никого. Он нашёл, притащил к Дмитрию за шкирку. Буквально. Сказал: парень молодой, голова работает, толк будет. — Голос тихий, расколотый. — И Дмитрий взял. Только из-за Амира. Нина не ответила. Положила ладонь на бетон между ними, не касаясь его руки, но близко. Жест, который ничего не обещал и ничего не требовал. Ноа уткнулся лбом в колени. Плечи вздрогнули один раз. Больше ничего. Нина закрыла глаза. Прикусила внутреннюю сторону щеки — сильно, до металлического привкуса. «Это я. Моё присутствие сдвинуло сроки. Борис пришёл раньше или позже, чем должен был, и Амир оказался не в том месте не в тот час. Или всё случилось бы в любом случае, и ничья переменная ничего бы не изменила. Я не знаю. И от этого незнания хочется расколотить кулаком стену, а потом лоб — об эту же стену, пока мысль не перестанет крутиться». Поднялась. Оставила Ноа в кухне. Лестер нашёл её у раковины. Встал в дверях, прислонился плечом к косяку: привычный жест, который она уже запомнила. Рукав закатан, на запястье тёмное пятно, то ли грязь, то ли чернила от полевого журнала. — Дмитрий хочет, чтобы мы подготовили комнату, — произнёс он. — Для тела. Грег сказал, похороним к вечеру, пока земля не промёрзла до конца. Нина кивнула. Обыденность этих слов — «подготовить комнату», «похороним к вечеру» — резала тупым ножом. В её прежнем мире смерть сопровождалась процедурами: полиция, скорая, протоколы, вскрытие. Здесь ножевое в теле и два часа на всё, пока грунт ещё поддаётся лопате. — Ты как? — спросил Лестер. Без подтекста, просто вопрос. — Держусь. — Это видно. — Он помедлил. — Просто… держись дальше. Окей? Ушёл. Нина вымыла руки горячей водой: тщательно, до красноты. Посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна: бледное лицо, синяки под глазами, спутанные волосы. Человек, который врёт тем, с кем живёт. Который молчит, когда нужно кричать. Который считает себя расчётливой, а на деле просто трусит. Отражение ничего не ответило. Нина отвернулась и поднялась к себе. До полудня она провела у себя, уставившись в стену и не сделав ничего полезного. Трижды открывала тетрадь. Трижды закрывала. Потом услышала внизу голос, который заставил спуститься.

***

Борис Романов появился в поместье к полудню. Не через чёрный ход, не крадучись. Через парадную дверь, с тем спокойным достоинством человека, который навещает свой бывший дом и ожидает, что его примут как гостя. Тёплое пальто, перчатки из хорошей кожи, золотистые волосы зачёсаны назад. Улыбка, та самая, мягкая, располагающая, от которой Нину каждый раз продирало морозом вдоль позвоночника. Нина наблюдала с лестничной площадки второго этажа. Пальцы побелели на перилах. Борис поднял голову и увидел её. На долю секунды его улыбка не изменилась, но зрачки сузились. Он узнал. Запомнил. И продолжил, как будто девушка на лестнице была частью обстановки, не заслуживающей отдельного внимания. Вот только Нина видела: первым, на кого он посмотрел при входе, был не Дмитрий. Она. Борис коротко поздоровался с Дмитрием, с уместной долей сочувствия. Произнёс что-то про Амира: «трагедия», «в такое время каждый человек на вес золота», «если нужна помощь, я рядом». Дмитрий кивнул не из согласия, а для того, чтобы закончить вступление и перейти к сути. — У меня дома есть кое-что, — продолжил Борис. — Литература по истории Роткова, старые карты, записи. Ничего секретного — семейный архив, но я подумал: может, для вашего криптографа найдётся что-то полезное? Она ведь работает с Книгой? Дмитрий прищурился. — Лэйн, — позвал он. Лэйн вышла из гостиной. Блокнот под мышкой, карандаш за ухом. Она оценила Бориса — быстро, без враждебности, с тем профессиональным интересом, с которым осматривает новый текст: может быть полезен, может быть мусор. — Романов предлагает ознакомиться с его архивом. — Дмитрий обозначал расклад, не спрашивал мнения. — Возьмёшь с собой двоих. Лэйн кивнула. Борис улыбнулся — шире, теплее. Как человек, получивший именно то, что хотел. Дмитрий повернулся к лестнице. — Нина. Ноа. Идёте с Лэйн. Нина спустилась, чувствуя, как каждая ступенька отдаётся в коленях. Абсурдность ситуации кипела внутри. Кира заступила в дозор. Грег на периметре, залатывал дыры в охране, обнажившиеся после смерти Амира. Каин растворился без предупреждения, как умел. И Дмитрию некого поставить в сопровождение: парень в трауре и девушка без единого боевого навыка — весь его резерв. Отказать Борису публично генерал не мог. Это дало бы Романову козырь, подтверждение недоверия. А Борис, стоящий в дверях со своей безупречной улыбкой и перчатками из мягкой кожи, выглядел ровно тем, кем хотел выглядеть: благородным хозяином, протянувшим руку помощи. «По сюжету они уже виделись, — отметила Нина, спускаясь. — Значит это не первое приглашение. Борис прощупывал Лэйн и раньше: разговоры, вежливые визиты, встречи в городе. Сегодня он просто повышает ставки». Ноа стоял у двери, застёгивая куртку. Пальцы двигались механически, по инструкции. Сознание осталось где-то на кухонном полу. Нина встала рядом с ним. Ближе, чем требовала ситуация.

***

Охотничья усадьба Бориса Романова стояла за городской чертой: двадцать минут по тропе через сосновый бор, где снег лежал метровым слоем и деревья росли так плотно, что небо между ними превращалось в узкие голубые полосы. Двухэтажный дом с широким крыльцом и дымком из каменной трубы. Уютный. Тёплый. Из тех домов, которые специально строят для того, чтобы расслабиться. Борис провёл их внутрь. Библиотека оказалась на первом этаже. Просторная комната с книжными шкафами вдоль стен, камином и двумя глубокими креслами. Пахло сухой бумагой и чуть-чуть воском от свечей. Лэйн остановилась на пороге, и Нина увидела, как в серо-голубых глазах мелькнул профессиональный азарт: полки набиты плотно, корешки старые, часть на языках, которые Нина не могла определить на расстоянии. — Располагайся, — предложил Борис. — Здесь всё в твоём распоряжении. Если нужно что-то перевести — вот словари, вот карты привязки. Мой дед был... увлечённым коллекционером. Лёгкая усмешка на последнем слове. Борис дозировал правду так же виртуозно, как Нина — информацию для Каина. С той разницей, что его правда была отравлена. Лэйн уже листала первый том. Пальцы бежали по строчкам с жадностью человека, которому не хватало материала. Борис подвинул для неё кресло. Поправил лампу для удобства. Каждый жест безупречный, ненавязчивый, рассчитанный на то, чтобы Лэйн почувствовала заботу, не распознав расчёта. — Вот этот раздел, — Борис наклонился к ней, указывая на страницу. Рука легла на спинку кресла, не касаясь Лэйн, но обозначая территорию. — Записи деда о символических системах. Часть на латыни, часть на чём-то, что я так и не смог опознать. Лэйн подняла голову. Их лица оказались рядом — двадцать сантиметров, не больше. Борис не отодвинулся. Лэйн тоже. — Это не латынь, — произнесла она, разглядывая строку. — Похоже на модификацию арамейского. Мне нужно время. — У нас его достаточно, — ответил Борис. Голос негромкий, обволакивающий с тембром, который одинаково хорош для светских бесед и для слов, произносимых в темноте. Нина развернулась и вышла из библиотеки. Ей нечего было делать в этой сцене: Борис очаровывает Лэйн. Искренне. Он действительно находит её интересной, это не только тактика. И Лэйн, идущая по пути Шёпота, распознавала в нём родственную тьму, которая притягивала больше, чем отталкивала. Нина прислонилась к стене в коридоре и поймала себя на мысли: Каин никогда так не делал. Он стоял у стены и ждал, пока реальность подстроится под него. И реальность подстраивалась, потому что у неё не было выбора. Борис обволакивал. Каин занимал пространство. Разница между этими двумя методами была не в эффективности, а в том, какой из них она предпочитала. Нина оборвала эту мысль на полуслове, потому что знала, куда та ведёт, и идти туда сейчас было категорически нельзя. Ноа околачивался в коридоре, засунув руки в карманы по локоть, плечи подняты до ушей. — Как он тебе? — спросила Нина вполголоса. — Кто, Романов? — Ноа дёрнул плечом. — Мужик с камином, книжками и улыбкой на миллион. Таких я в прежней жизни обходил по другой стороне улицы. — Почему? — У людей с такими улыбками всегда есть подвал. Не в буквальном смысле. Хотя, — он покосился на дверь, — тут, может, и в буквальном. Нина хрюкнула — некрасиво, хрипло, на грани нервного срыва. Ноа вздёрнул бровь, и на секунду оба замерли, как дети, которых застукали за чем-то неприличным на уроке. Из кухни выплыла Люба. Невысокая, округлая, в длинной вязаной кофте и платке, повязанном низко, до бровей. Руки красные, рабочие. Лицо — сплошные морщины и мелкие суетливые движения: поправить фартук, переложить тряпку, утереть угол стола, который и так был чистым. — Ой, гости, гости, — запричитала она по-русски, всплеснув руками. — А я-то думаю, кого Борюшка ведёт! Проходите, садитесь, я чаю поставлю, с вареньем, с сушками. Ноа уставился на неё с тем выражением, которое обычно адресуют телевизору, переключённому на незнакомый канал. — Что она говорит? — прошипел он. — Предлагает чай с вареньем. Люба семенила за ними по коридору, не отставая ни на шаг. Причитала, охала, хваталась за дверные ручки, чтобы открыть раньше, чем они дотянутся. Суетливая старуха, у которой единственная забота накормить гостей и не дать им заскучать. Так выглядело снаружи. Нина видела другое. Глаза под платком — острые, цепкие, нисколько не старческие. Когда Нина скосилась на дверь чулана, Люба засекла это мгновенно и сдвинулась корпусом, перекрыв обзор. Ноа повернулся к окну, старуха оказалась между ним и выходом в сени, якобы отвлекаясь на половик, который «ой, вечно съезжает, прости Господи». Геометрия была безупречной. «Соратница. Не прислуга. Глаза и уши Бориса в этом доме». — А вот здесь Борюшка маленький играл, — Люба ткнула пальцем в просторную комнату с камином. — Тут стоял рояль, белый, огромный. Он на нём тренькал, когда ещё ходить толком не умел, ручки на клавиши, а ножки болтаются, ох… Нина переводила Ноа вполголоса: «Здесь стоял рояль, Борис играл ребёнком». Ноа хмыкал. Они двигались по комнатам, и Нина отмечала про себя: охотничьи трофеи на стенах, тяжёлая мебель из тёмного дуба, ковры, которые заглушали шаги. Ноа остановился у окна, выходящего на задний двор. За стеклом сарай, поленница, следы на снегу. — Амир ненавидел ботинки, — произнёс Ноа вдруг, не оборачиваясь. — Всегда ходил в каких-то убитых кроссовках. Дмитрий орал, Грег прятал их, Кира грозилась сжечь. А он находил новые. Откуда-то из довоенных запасов вытаскивал и натягивал, как будто ничего не произошло. Нина стояла рядом и слушала. Не перебивала, не утешала. Впитывала голос, слова, живую боль человека, которому нужно произнести имя мёртвого вслух, чтобы оно не заело внутри, как заедает механизм, когда деталь встаёт поперёк. — Он меня раздражал иногда, — продолжил Ноа. — Суетливый был. Всё время что-то переставлял, перекладывал. Я его за это подкалывал. Теперь думаю: может, это нервное было. А я издевался. — Не стоит из-за этого переживать, — ответила Нина. — Это называется «живые отношения». Мёртвые — когда человеку говорят только хорошее и только после похорон. Ноа повернулся. В его тёмных, воспалённых глазах мелькнуло удивление. — Ты странная, — произнёс он. — Мне говорили. — Это был комплимент. — Мне и это говорили. Обычно перед тем, как попросить денег в долг. Ноа хмыкнул. Одним уголком рта, через силу, но хмыкнул. И это было дороже, чем любой диалог за последние три недели. В какой-то момент Ноа свернул в боковой коридор — к задней двери, выходящей на хозяйственный двор. Нина двинулась следом, прежде чем он сделал ещё шаг. Она знала, что должно было произойти. По оригинальному сюжету Борис инсценировал нападение: нанес себе увечье и обвинил Ноа. Идеальная схема: Ноа, замкнутый и раздавленный после Амира, впадает в безумие. Скрывается от отряда и вызывает подозрения как предатель. Деталь, которую никто не заметил сразу: Ноа — левша. Он физически не мог нанести удар правой с тем углом и той силой, которые требовались. Но кто станет проверять руки подозреваемого, когда хозяин дома тяжело ранен, а главный свидетель его же нянька? Комбинация, которая не работает, если Ноа ни на секунду не остаётся один. — Ты чего за мной ходишь? — спросил он наконец, когда Нина в очередной раз оказалась у него за плечом. — Серьёзно, что происходит? — Скучно. — Скучно — это когда нет дела. А ты ходишь за мной как приклеенная. Это жутко. — Я знаю. — И? — И всё равно буду ходить. Ноа уставился на неё — хмуро, с прищуром. — Ладно, — сдался он. — Но если начнёшь дышать мне в затылок, я скажу Дмитрию. — Договорились. Нина чувствовала Любу: из-за угла, из дверного проёма, из-за занавески на кухне. Старуха отслеживала перемещения, и когда поняла, что Нина не отходит от Ноа, что-то в её суетливой мимике изменилось. Морщины сложились жёстче. Движения стали экономнее, пропала вся бабушкина суетливость, осталась только функция. Один раз Люба столкнулась с Ниной в узком коридоре, вроде бы случайно, плечом к плечу, и прошипела по-русски, не разжимая губ: — Больно шустрая. Нина не ответила. Посторонилась, пропустила. «Я только что поломала план человеку, который убил Амира. И его нянька это заметила. Мой план дерьмовый, но он сработал. Репутация адекватности? Чёрт с ней. Репутацию можно починить. Ноа — нельзя». К четырём часам Лэйн оторвалась от книг — неохотно, как отдирают пластырь. Щёки чуть порозовели, в глазах отблеск того, что Нина не сразу определила. Не интерес к книгам. Интерес к человеку, который эти книги предоставил. Борис проводил их до крыльца с безупречной вежливостью хозяина, который доволен визитом и рассчитывает на следующий. Его рука коснулась локтя Лэйн при прощании — на полсекунды, невесомо. Лэйн не отдёрнула.

***

Обратная дорога давалась тяжелее. Лэйн шла впереди: задумчивая, отстранённая, погружённая в то, что прочитала у Бориса, и в то, что между строк сказал сам Борис. Ноа тащился следом, воротник поднят до носа, руки глубоко в карманах. Нина замыкала. На полпути Лэйн обернулась. — Ты весь день ходила за Ноа, — произнесла она. Тон нейтральный, но с тем холодком, который Нина уже научилась различать: Лэйн не спрашивала, а предъявляла наблюдение и ожидала реакции. — У него тяжёлый день, — ответила Нина. — У всех тяжёлый день. Ты не ходила за Кирой. Не ходила за Грегом. — Грег и Кира могут за себя постоять. Лэйн выдержала секунду. Потом отвернулась и зашагала дальше, и по её прямой, жёсткой спине Нина прочитала: записано, отложено, будет использовано при первой необходимости. Нина думала на ходу. Она вмешалась. Снова. Каждое вмешательство откусывало от канона кусок, и кусок этот не возвращался. Он исчезал, а на его месте появлялось пустое пятно, территория неизвестности, где её знание сюжета обесценивалось с каждым часом. Гайд, который она несла в голове, дырявился, и скоро от него останутся только обрывки: названия без дат, имена без привязки к событиям. «Мне нужно поговорить с Каином. О возвращении домой. Не завтра, не через неделю — сейчас, пока ещё есть что предложить в обмен. Меня затянуло сюда через что-то: разлом, механизм, сбой в ткани мира. Если есть вход, значит, должен быть выход. Должен! Дверь не работает в одну сторону. Каин — единственный, у кого хватит знаний и возможностей, чтобы хотя бы начать искать. Вопрос в том, захочет ли он — или я для него ценнее здесь, в качестве живого навигатора». Мысль о доме — настоящем, с кофейней на углу, с листьями на мокром асфальте, с телефоном, который ловит сеть, с Соней, которая пишет дурацкие голосовые по семь минут — ударила так остро, что Нина споткнулась на ровном месте. Выровнялась. Стиснула зубы. Пошла дальше. Хруст. Справа, за деревьями. Сухой, отчётливый. Нина крутанула голову. Между стволами ничего. Тени от сосен, снег, ёлочный подлесок с мохнатыми ветками. Через двадцать шагов — снова. Скрип снега, мягкий, приглушённый. Позади и чуть правее. Ритм подстраивался под их шаг: чуть медленнее, чуть тише, но совпадал с их темпом настолько точно, что это не могло быть ветром или зверем. Покосилась на Ноа — тот брёл, уткнувшись в воротник, не замечая ничего вокруг. Лэйн держала курс прямо, как корабль, которому нет дела до рыб за бортом. Деревья стояли тесно, тени между ними сгущались в ранних сумерках, превращая лес в лабиринт из серого и чёрного. Трижды за дорогу она бросала взгляд назад. Трижды — ничего. И трижды — мгновенная, неестественная тишина за спиной, которая встала слишком быстро, как бывает, когда кто-то только что замер, прижавшись к стволу. Поместье показалось из-за деревьев, когда уже смеркалось. Окна на первом этаже горели тусклым генераторным светом. На втором — одно окно тёмное. И у этого тёмного окна стоял силуэт. Нина узнала его раньше, чем успела осознать: платиновые волосы, прямые плечи, контур сложенных крыльев за спиной. Она подняла голову инстинктивно, как поднимают на оклик, хотя он не звал. Каин стоял и смотрел на неё. Не на Лэйн. Не на Ноа. На неё. Одну секунду. Две. Потом отошёл от окна, и стекло стало просто тёмным прямоугольником. Нина опустила голову и зашагала к двери. Внутри тот специфический холод, который не имеет отношения к сибирской зиме. Он знал, что она была у Бориса. Знал, что она что-то сделала — что-то, о чём они не договаривались. И теперь ждал. Не сейчас. Но скоро.

***

Ночь. Нина рухнула на диван, не снимая ботинок. Тело сдалось первым. Мышцы размякли, веки налились свинцом, и впервые за все эти недели сон пришёл сразу, без предварительных торгов, без часового подсчёта трещин на потолке. Просто выключил рубильник. Она провалилась глубоко. Без снов, без образов, без тревожного перебирания событий. Пустота, тёплая и плотная. Тело, наконец получившее разрешение отдохнуть, взяло своё — жадно, торопливо, как берут последний глоток перед долгой жаждой. Не услышала, как открылась дверь. Не тихо — Каин открывал тихо. Эта дверь открылась обычно, с лёгким скрипом петель, который в любую другую ночь поднял бы её на ноги за полсекунды. Не услышала шагов. Тяжёлых, уверенных, двух пар ботинок по деревянному полу. Первое, что дошло до сознания, рука на лице. Большая, грубая, пахнущая табаком и чем-то кислым, животным. Ладонь зажала рот и нос одновременно, вдавив голову в подушку с такой силой, что шейные позвонки хрустнули. Глаза распахнулись — в темноту. Два силуэта, чёрные на чёрном. Один держал, навалившись тяжестью на её грудную клетку, дышать стало невозможно, рёбра затрещали. Второй подносил к лицу тряпку — мокрую, тёплую, от которой шёл запах: сладковатый, едкий, въедающийся в ноздри и сразу растекающийся по нёбу, по языку, по всей черепной коробке. Она дёрнулась. Попробовала выбить руку, ударила локтем во что-то твёрдое, в кость или в мышцу. Кто-то зашипел — по-русски, коротко, зло. Хватка усилилась. Тряпка прижалась плотнее, и воздуха не осталось, ни чистого, ни отравленного. Только сладкая пустота, заполняющая лёгкие, голову — всё пространство внутри и снаружи. Последние обрывки сознания вцепились за мысль — одну, единственную, горящую: «Борис. Люба передала. Я сломала его план с Ноа, и вот расплата». Ноги перестали слушаться. Руки обмякли. Потолок качнулся и провалился куда-то вверх, а она — вниз. В тёмную, густую, приторную бездну, в которой не было ни поместья, ни Роткова, ни Каина у тёмного окна. Только ничего.