Глава 8. До утра

Первым вернулся запах. Не сразу. Сначала просто влажность, тупое ощущение сырости на коже, как в недостроенном гараже или погребе, в который не спускались годами. Потом —слоями, один за другим: плесень, застоявшаяся вода, что-то металлическое, въевшееся в камень так давно, что стало частью воздуха. И под всем этим — тошнотворная, сладковатая, липкая вонь, от которой желудок скрутило ещё до того, как Нина открыла глаза. Гнилое мясо. Кровь. Много крови — не свежей, а старой, впитавшейся в пол, в стены, в ржавые металлические кольца, вмурованные в камень на уровне пояса. Она открыла глаза. Темнота, но не полная. Где-то в глубине коридора за решёткой горел факел, и его свет доползал сюда — расплывчатый, рыжий, качающийся, выхватывающий из тьмы фрагменты: мокрую стену, лужу на полу, край чего-то, что выглядело как тряпка, но пахло иначе. Нина попыталась пошевелиться, и мир взорвался болью. Запястья. Железо впилось в кожу так глубоко, что она почувствовала кость. Руки разведены в стороны и зафиксированы цепями к стене — короткими, тяжёлыми, без малейшего люфта. Ноги — то же самое: кандалы на щиколотках, цепь к кольцу в полу. И горло — железный ошейник: ледяной, плотно охвативший горло, с цепью, уходящей за спину, в стену. Каждый вдох — давление. Каждое глотательное движение — сжатие, от которого в глазах темнело. Она дёрнулась. Инстинктивно, тупо, как зверь в капкане — тело ещё не поняло того, что мозг уже просчитал: никаких шансов. Цепи загремели. Тяжёлый лязг отразился от стен и вернулся обратно, усиленный замкнутым камнем, пока не затих в чужой камере. И тогда пришёл звук. Из-за стены — справа, через камень, через всё, что отделяло её от того, что было рядом, — донёсся стон. Не крик. Хуже. Долгий, тихий, мычащий звук, который издаёт человек, у которого забрали возможность кричать. Следом — скрежет цепи по камню. И ещё один голос — левее, выше — короткий вскрик, оборвавшийся, будто кто-то зажал рот. Соседние камеры. Такие же жертвы. Живые. Нина прижалась затылком к стене и зажмурилась. Дыхание сбилось: рваное, частое, неглубокое. Ошейник на горле не давал вдохнуть по-настоящему. Сердце колотилось в рёбра так, что вибрация отдавалась в цепях. Потолок уходил вверх полукруглым сводом — тёсаным, с кладкой под вытянутую арку: так строили церкви, а не тюрьмы. С той избыточной высотой, что должна внушать смирение даже под землёй. Камень старый, с глубокой сыростью. Под плесенью, под гнилью, под чужой кровью — запах ладана. Едва различимый, почти стёртый. Но не перебитый. Такой запах не уходит из стен. Нина догадалась, где она находится. «Подвал. Заброшенная церковь на окраине Роткова. Та самая, о которой рассказывала Каину. Та самая, где дед Романова проводил ритуалы. Та самая, о которой знала и молчала. Ирония настолько густая, что можно черпать ложкой». Защитный механизм не сработал. Впервые за всё время в этом мире выключатель щёлкнул, а свет не загорелся. Осталось только то, что было: сырой камень под лопатками, привкус эфира на языке, мелкая унизительная дрожь в коленях — та, которую она не могла остановить, потому что мышцы попросту не слушались. Холод пробирался изнутри — позвонок за позвонком, до рёбер, до грудины. Пальцы занемели первыми. Нина сжимала и разжимала кулаки — раз, два, три — просто чтобы чувствовать, что руки ещё существуют, а не стали продолжением железа. Щиколотки горели там, где кандалы стёрли кожу до мяса при первом рывке: тупая, ровная боль, которая уже стала фоном, и это было страшнее самой боли — мозг начинал адаптироваться. За стеной снова замычали. Ближе. Протяжно. Кто-то скрёбся ногтями по камню, по влажной штукатурке, и этот звук врезался под кожу и там остался. Потом звук оборвался. Не затих — именно оборвался, в середине, без перехода. Нина не позволяла себе додумывать. Она заставила себя думать о другом: о кофейне на углу Садовой, о запахе корицы и мокрого зонта. Образы не держались. Потому что там воздух не пах ничем особенным, а здесь — пах. Постоянно. Отовсюду. До тошноты, которую она давила. Стошнить в текущем положении — это унижение другого порядка, куда хуже страха. Нина стиснула кулаки. Цепи лязгнули. Железо на запястьях было мокрым — от сырости или от крови, она не могла проверить. «Ты знала… Знала, что здесь, под этой церковью, держали людей. Знала, что Борис продолжает ритуалы деда. Знала и рассказала Каину, как ценную информацию. А теперь сидишь здесь, в цепях, и слушаешь, как за стеной замолкают чужие ногти на камне, и понимаешь: вся твоя информация, все твои знания канона, все твои крупицы дозированной правды не стоят ни хера». Факел в коридоре дрогнул. Тени на стенах удлинились, поползли, превращая лужи на полу в чёрные провалы. Откуда-то сверху, с перекрытия, ритмично падали капли. Не звенели — глухо ударяли в лужу, одна за другой, равнодушно. Нина слушала этот звук и чувствовала, как паника подбирается от кончиков пальцев к центру грудной клетки, неумолимо, как вода, заполняющая трюм: медленно и без остановок. Она не кричала. Не из храбрости. Из понимания: здесь некого звать на помощь. Стены толстые. Церковь заброшена. И те, кто за стенами, кричали, наверное, тоже — а потом перестали. Горло устаёт. Или перестаёт работать. Одно от другого здесь не отличить. Нина закрыла глаза и заставила себя дышать — ровно, через нос, не считая, потому что цифры ускользали. «Дышите и считайте, Нина. Контроль начинается с дыхания». В кабинете с мягким креслом и стаканом воды это работало. Здесь — как заклеивать трещину в плотине. Время шло. Или не шло. Нина перестала понимать это через час или, может, больше — кто считал — когда пальцы левой руки впервые перестали ощущаться. Она попыталась сжать кулак. Пальцы не двинулись. Слева снова тот звук. Протяжный, влажный, как говорит человек, которому залили рот и не дали откашляться. Нина начала считать, механически. Это мозг нашёл себе работу и делал её без разрешения. Три человека, может четыре. Ближний справа не издавал звуков. Молчал с тех пор, как она пришла в себя. Это значило что угодно: потерял сознание или умер. Она выбрала «потерял сознание» и держалась за это обеими руками, потому что альтернативы давили на рёбра с привычной безжалостностью. Холод шёл снизу. От пола, от сырого камня, в который она упиралась ягодицами и спиной. За несколько часов успела пропитаться им насквозь, так что собственное тело казалось продолжением этого камня — неподвижным, тяжёлым, влажным. Нина заставила себя пошевелить пальцами левой ноги. Отзывались нехотя, с задержкой — команда проходила сквозь онемение, как сигнал через забитый эфир. Она повторила. Ещё раз. Мышечный протокол: двигаться, не давать крови останавливаться, не давать холоду брать то, что ещё можно отстоять. Это было не мужество. Это была физиология. Где-то за стеной что-то упало — негромко, глухо, как предмет с полки. Быстрые шаги. Деловые. Не в её сторону. И снова то же самое: только капли с перекрытия, только холод под ладонями, только её собственное дыхание, которое слышалось слишком громко в маленьком пространстве. Нина закрыла глаза. Продолжала двигать пальцами. Пока работало.

***

Борис появился, когда она перестала его ждать. Нина не знала, сколько прошло — час, несколько или больше. В подвале без окон, без часов время было не чем мерить: только тело, только то, что оно успело накопить — затекшие руки, которые уже не болели, а просто не чувствовались; горло, в котором язык стал шершавым и чужим; спина, вросшая в сырой камень. Стоны за стенами то затихали, то возвращались — без системы, без ритма. Один раз — резкий, короткий вскрик, от которого Нина дёрнулась и ударилась затылком о стену. Потом долгое молчание, которое было хуже криков: в нём можно было услышать что угодно — и капель, и шорох, и собственное дыхание, ставшее таким громким, что хотелось его выключить, как свет в комнате, который мешает спать. Голова плыла. Затхлый воздух — спёртый, густой, пропитанный гнилью и ржавчиной — делал своё дело: виски пульсировали, перед глазами плавали мутные пятна, мысли цеплялись друг за друга и рвались, как мокрая бумага. «Ты спасла Ника. И история нашла другую жертву. Нашла тебя. Каноничная жертва для каноничного ритуала: только с другим именем и другим лицом. Вот тебе и героиня игры. Короткая концовка, плохой финал, экран затемняется». Мысль была такая чёткая, такая законченная, что от неё стало физически холодно. Свет. Сначала отблеск на мокрой стене. Потом звук шагов — размеренных, уверенных, не торопливых. Кто-то шёл по коридору с фонарём, и свет разрастался, выжигая тьму, заставляя Нину жмуриться: глаза, привыкшие к темноте, отказывались принимать этот жёлтый, маслянистый свет, который резал по сетчатке, как наждак. Решётка скрипнула. Шаги вошли в камеру. Нина разлепила веки. Силуэт. Высокий, широкоплечий. Фонарь в левой руке, правая прижата к животу, и между пальцами, в рыжем свете, проступало тёмное пятно на свежих бинтах. — Добрый вечер, — произнёс Борис Романов. Голос — тот самый. Обходительный, любезный, с мягким тембром, от которого при первой встрече хотелось довериться, а при второй — проверить, заперта ли дверь. Только сейчас в нём появились стальные нотки, как трещины в фарфоровой чашке: красиво, пока не возьмёшь в руки. Он поставил фонарь на пол. Сел напротив на перевёрнутый ящик, который стоял у стены так, будто был приготовлен заранее. Скрестил ноги. Правая рука по-прежнему на животе, и Нина видела теперь отчётливо: под расстёгнутой рубашкой — бинты, намотанные плотно и аккуратно по всему правому боку. Не наспех, а с той точностью человека, который умеет перевязывать себя сам и делал это не впервые. Рана, которая по канону предназначалась Ноа. Инсценировка, которую он успел подготовить задолго до появления в поместье. Перенёс «нападавшего» с одного имени на другое и даже не поморщился. Нина хотела засмеяться. Или заплакать. Или оба варианта сразу, но горло не позволило ни того, ни другого, потому что её железный ошейник сдавил кадык при первой же попытке. — Ты ранен, — прохрипела она. Голос был чужой. Сухой, сломанный, как ветка. — Ты наблюдательна. — Борис чуть наклонил голову. — Даже в таком состоянии. Это, пожалуй, то, что мне в тебе нравится больше всего. — Ты нанёс это сам. — Конечно. — Ни тени смущения. — Чистая работа, если не считать того, что пришлось менять план на ходу. Он выдержал паузу. Посмотрел на неё тепло, почти с симпатией, как смотрят на шахматную фигуру, которая оказалась опаснее, чем ожидалось. — Ты спасла его. Ноа. Он этого никогда не узнает. Но ты знай. Нина закрыла глаза. Под веками — темнота, которая ничем не отличалась от темноты снаружи. — Расскажи мне, — просипела она, — как обстоят дела. Борис улыбнулся. И начал.

***

Её отсутствие обнаружили ближе к полудню. Нина не спустилась к завтраку, что было непохоже на неё: за все время в поместье она ни разу не пропустила утреннюю кружку чая. Пунктуальность, которая казалась чертой характера, на самом деле была стратегией — появляться вовремя означало не вызывать вопросов. Кира поднялась проверить первой. Комната пуста. Диван разобран, армейская куртка на спинке стула, ботинки у двери. Ни следов борьбы, ни перевёрнутой мебели, ни записки. Человек просто испарился из запертого дома, в котором ночной дозор ходил парами по новому приказу Дмитрия. Кира доложила. Дмитрий отправил в город Грега и Лестера — выяснить, не видел ли кто Нину утром. Обыскали ближние подступы: перелесок, дорогу к рынку, восточную тропу к разлому. Ничего. Тем временем в поместье явился Борис Романов. Пешком, в сопровождении Любы, которая семенила рядом, прижимая к груди корзину с тряпками. Борис выглядел бледнее обычного, правая рука придерживала бок. Пальто расстёгнуто, рубашка под ним разошлась — и там, на открытом участке торса, белели бинты, туго намотанные по правому боку. Один слой поверх другого, ровно, профессионально — сквозь верхний, на уровне нижних рёбер, проступало тёмное пятно. Небольшое. Аккуратно очерченное. — Сегодня ночью на нас напали, — произнёс он, опускаясь на стул в кабинете Дмитрия. Говорил почти вполголоса, тише привычного, как человека, который контролирует боль и не позволяет ей просочиться в интонацию. — Мне удалось отбиться. Любе тоже. Нападавшая — женщина. Среднего роста, тёмные волосы. Я узнал её. Это девушка из вашего отряда — Нина. Кабинет замер. Дмитрий стоял у окна. Шрам на брови побелел — верный признак, что генерал обрабатывает информацию, которая ему не нравится. — Нина, — повторил он. Без вопросительной интонации. Взвешивание. Люба выступила из-за спины Бориса, всплеснула красными руками: — Борюшка, он ведь говорил! Говорил мне ещё вчера: она странная, эта девка, ходит по усадьбе, вынюхивает, за мальчиком по пятам таскалась — то к двери подойдёт, то к окну, то в чулан заглянет. Я же видела! Своими глазами! А ночью — хрясь! — и нож! Если бы не Борюшка, меня бы уже отпевали, храни Господь! Причитания были безупречны. Та же старуха, что причитала про варенье и рояль. Только теперь — про нож и нападение. Тот же суетливый голос, от которого хочется пожалеть бабушку и налить ей чаю. — Когда я узнал, что Нина пропала из поместья, — продолжил Борис, — я подумал: может быть, она связана с теми, кто проводит ритуалы в городе. Люди после апокалипсиса меняются. Ищут веру в обрядах. Я видел это не раз. Грег, вернувшийся из города с пустыми руками, скрестил руки на груди. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы на бицепсе побелели от хватки. Лэйн сидела на подлокотнике кресла. Блокнот лежал закрытым на колене; карандаш горизонтально между двумя пальцами, неподвижно. Она не записывала. Серо-голубые зрачки двигались от Бориса к Дмитрию, от Дмитрия к двери: медленно, без спешки, как у человека, который ищет не улику, а несоответствие. «Ты ходишь по поместью так, будто знаешь, где что. Люди в незнакомой среде себя так не ведут». Подозрения Лэйн, высказанные тогда вполголоса, теперь легли в версию Бориса как патрон в обойму. — Вы с ней разговаривали, — произнесла Лэйн, не обращаясь к кому-то конкретному. Констатация, не требующая подтверждения. — Разговаривали, — ответил Ник. Осторожно. Как по тонкому льду. — О чём? — Ни о чём особенном. Она спросила, откуда я. Откуда Грег. — Спросила, — повторила Лэйн. Пауза, чтобы слово осело и осталось висеть в воздухе. — Она задавала вопросы всем, кого видела. Слушала ответы. Что-то записывала. Лэйн открыла блокнот, нашла страницу, провела пальцем вниз по строкам. — Почти месяц в поместье. Ни одного случайного движения. Ни одной лишней реакции на незнакомца. Она знала распорядок охраны: кто выходит первым, кто последним. Знала, где хранится Книга. — Лэйн захлопнула блокнот. Посмотрела на Дмитрия. — Это не совпадение. Она докладывала. Им. Молчание. Тяжёлое, неудобное, при котором все смотрят на стол или в сторону. — Я не верю, — Кира. Резко. С порога, не дожидаясь своей очереди. — Нина странная, да. Но напасть на человека? С ножом? Она кружку удержать не могла первую неделю. Руки тряслись. — Люди меняются, — мягко парировал Борис. — Особенно те, у кого есть что скрывать. — Это не довод, — вступил Ноа. Тихо, но с тем упрямством, которое появляется у людей, которым нечего терять. — Она вчера целый день ходила за мной. Не чтобы шпионить. Чтобы... — он запнулся. — Не знаю зачем. Но точно не чтобы резать людей ночью. Борис развёл руками — жест примирительный, театральный: — Я не настаиваю. Просто делюсь тем, что произошло. Выводы за вами. Каин не произнёс ни слова за весь этот разговор. Нина знала об этом из рассказа Бориса. По интонации, с которой тот упоминал ангела: с лёгким раздражением, как упоминают фактор, который не поддаётся управлению. Когда Борис договорил, Каин встал первым. Без предупреждения, без объяснений. Просто развернулся и вышел из комнаты, пока Дмитрий ещё обдумывал ситуацию. Никто его не окликнул, не остановил. Борис сделал лёгкую паузу после его ухода. Еле заметную, как запятую в середине фразы. Прочитал это молчание как согласие. Он ошибся. Нина знала Каина достаточно, чтобы понимать: он молчал не из согласия и не из безразличия. Каин молчал, потому что принял решение, не требующее слов, свидетелей и чужих мнений. Вопрос — какое.

***

— Вот так обстоят дела, — закончил Борис. Он откинулся на ящике, вытянул ноги. Рана на животе, видимо, ныла. Он поморщился при движении, но не подал вида, что это существенно. Контроль, который Нина наблюдала у Дмитрия и у Каина, но другого толка: не военный и не тысячелетний, а тот, что приобретается в среде, где показать боль означает показать слабость. — Вариантов у тебя нет, — продолжил он. — Часть отряда уже подозревает тебя в связи с культистами. Кто-то открыто, кто-то — нет. В любом случае за тобой не придут. По крайней мере, не скоро. Нина молчала. Горло болело. Ошейник давил на гортань при каждом движении, и она уже перестала считать, сколько раз проглатывала кровь из треснувшей губы. Борис поднялся. Достал из-за ящика жестяную фляжку и поставил её перед Ниной — в пределах досягаемости, если вытянуть цепь. Вода. Она слышала, как жидкость плещется внутри. — Пей. Мне нужно, чтобы ты была в сознании для разговора. Цепь натянулась, железная удавка впилась в горло, но пальцы дотянулись до фляжки. Открутила крышку. Вода оказалась тёплой, с привкусом металла. Три глотка. Поставила обратно. Пить из его рук означало принять его правила — три глотка уже слишком много, но горло просило ещё, и она не дала. Борис ходил по камере вразвалку, как человек, у которого есть время, и он об этом знает. Нина сидела, прикованная к стене, и не могла повернуться за ним, не теряя достоинства: шея скована, цепи не позволяли развернуться. Он это знал. Рассчитывал. Заходил за спину и замолкал — на десять секунд, на двадцать, — и Нина слышала только его дыхание и скрип подошв по мокрому камню. Она не обернулась. Маленькая победа, которая не стоила ничего. Но была её. — Я могу предложить тебе выбор, — произнёс он наконец, вернувшись в поле зрения. Сел обратно на ящик. Скрестил руки, обходя рану. — Информация — в обмен на чистую смерть. Без ритуала. Быстро. Деловито. Как пункт договора. Как комната для переговоров в офисе, а не каменный гроб с оковами и стонами за стенами. — Какая информация, — выдавила Нина. Голос почти не слушался, но вопрос прозвучал без дрожи. — Кто ты. Откуда знаешь то, что знаешь. Почему тебя держат в отряде. Почему Каин тебя терпит. — Борис загибал пальцы, по одному. — Четыре вопроса. Честные ответы. Потом быстрая смерть, не ритуал. — А если нечестные? — Тогда нещадящий тебя вариант. Он занимает несколько часов. Ты будешь в сознании большую часть времени. Нина уставилась на него. На эти голубые глаза, на эту аккуратную причёску, на перчатки, которые он снял и положил на колено. Руки чистые, ногти подстрижены. Человек, который обсуждает убийство с тем же выражением, с каким заказывают ужин. — Почему ты пришёл сам, — спросила она. — Потому что ты заслуживаешь разговора. Ты сломала мне план, который я долго готовил. Одна, безоружная, без подготовки. Это достойно уважения. — Уважение от человека, который держит людей как скот. — Одно другому не мешает. Нина сглотнула. Кровь из губы. Металл на языке. — Я подумаю, — ответила она. Борис приподнял бровь. — Подумаешь. — Да. Ты дал мне выбор. Выбор предполагает время на размышление. Или ты торопишься? Секунда. Две. Потом Борис рассмеялся — коротко, негромко, с тем искренним удовольствием, которое появляется, когда противник оказывается интереснее, чем ожидалось. — Нет. Не тороплюсь. — Он встал. Подобрал перчатки. — У тебя есть до утра. Вышел. Решётка закрылась с лязгом, который отозвался в каждой кости. Нина осталась одна. С тремя глотками тёплой воды в животе, обездвиженная кандалами и с пониманием: она только что выторговала себе ночь. Одну ночь. Из разговора, в котором оба получили информацию о другом: Борис узнал, что она не сломается с первого захода, а Нина узнала, что он действует по графику, который можно растянуть. Торг без финала. Оба ушли ни с чем. Оба получили то, что было нужно.

***

Ночь. Или то, что здесь заменяло ночь — просто стало тише. Стоны за стенами смолкли: то ли от усталости, то ли от чего-то, о чём Нина отказывалась думать. Факел в коридоре горел ровно, рыжий отсвет лежал на мокрых камнях неподвижно. Нина сидела в цепях и думала о Каине. Больше думать было не о чём. Не о том, придёт ли он. Не о том, знает ли, где она. Она думала о том моменте из рассказа Бориса: Каин встал первым. Вышел без слов. Борис решил, что это согласие. Борис не знал Каина. Нина знала — по десяткам диалогов и выборов из приложения, по нескольким неделям в одном доме, по ночным разговорам в полумраке, по тому, как он стоял у двери и произносил слова, каждое из которых весило больше, чем целые предложения других людей. Каин не из тех, кто объявляет намерения. Он из тех, кто действует, а потом, если сочтёт нужным, объясняет. Или не объясняет. Чаще второй вариант. Вопрос был в другом: какое решение? Искать её, потому что она носитель информации, которую он ещё не получил полностью? Или списать, потому что борьба с Борисом за одного человека не входит в его стратегию, и у него есть дела поважнее: и Книга Апокалипсиса лежит на столе в библиотеке, и Лэйн расшифровывает символы, и всё идёт по плану, который существовал до Нины и продолжит существовать после неё? В какой-то момент факел в коридоре мигнул. Раз. Почти погас — тьма навалилась плотно, на долю секунды абсолютная, непроницаемая. Потом снова загорелся. Нина уставилась в темноту между ней и этим огнём и не двигалась. Сквозняк. Крысы. Штукатурка с перекрытия. Причин для мигнувшего факела было достаточно. Нина перебрала их быстро и отложила: ни одна не успокаивала. Потому что причина была другая. «Не надо», — осадила она себя. Убрала эту мысль — аккуратно, без резких движений — и вернулась к единственному, что сейчас имело смысл: информация, стратегия, план. Всё остальное подождёт до утра. Факел снова горел ровно. Тишина вернулась. Нина сидела в темноте, в подвале под заброшенной церковью, и ждала утра, которое принесёт ей либо смерть, либо — если где-то в этом проклятом мире ещё работала та логика, на которую она привыкла полагаться, — другой вариант, о котором Борис Романов пока не подозревал.