Глава 10. До следующего поворота

Отряд собирался без слов. Стоял тот вид молчания, при котором все всё понимают и именно поэтому ничего не произносят. Дмитрий лежал на носилках. Не командовал. За все недели в Роткове Нина не видела его отдыхающим в горизонтальном положении, как будто это нарушало устав. Сейчас лежал и смотрел в потолок. Анна сидела рядом: одной рукой раскладывала медикаменты по гнёздам аптечки, другой держала его запястье. Не для проверки пульса. Просто держала. Дмитрий позволил этот жест. Грег проходил по комнатам и проверял снаряжение: подсумки, крепления, магазины — смотрел, трогал, двигался дальше. Нина стояла в дверях своей комнаты с тощим рюкзаком у ног, когда он дошёл до неё. Остановился на мгновение. Перехватил рюкзак, затянул ремень бокового кармана, который она не догадалась подтянуть. Вернул. Пошёл дальше. Этого было достаточно. Не прощение. Не объяснение. Просто: ты наша, и ремень на рюкзаке надо затягивать. Лестер грузил вещи в машину. Не смотрел в её сторону — намеренно, с той аккуратной слепотой, которая сама по себе красноречивее любого взгляда. Нина не стала ловить его глаза. Не все раны закрываются за одну ночь. Ноа занял заднее сиденье первым: сел, прижался к окну. Рядом осталось пустое место. Не приглашал, не отодвигался. Просто оставил. Лэйн была уже в машине, когда остальные ещё грузились. Нина поймала её профиль сквозь стекло: прямая линия носа, ровный подбородок, взгляд — не в никуда, как Нина сначала подумала. Сосредоточенный, без сожалений, мысленно устремленный вперёд. На коленях у неё лежал нож, и Лэйн методично проводила тряпкой по лезвию — равномерно, как работу, как что-то, не требующее ни усилий, ни мыслей, просто привычное. Нина отвела взгляд первой. Кира вышла последней. Остановилась на пороге, обернулась на дом — на облупленные наличники, на окно чердака с выбитым стеклом, на двор, где снег затоптали в грязь и обратно в лёд. Стояла несколько секунд. Ничего не сказала. Нина это заметила и промолчала тоже.

***

Утром, ещё до сборов, она стояла у окна своей комнаты. Ротков просыпался так же, как всегда. Люди тянулись из домов с вёдрами, скользили по обледеневшим тропкам. У забора напротив жгли мусор в железной бочке — дым поднимался косо, рвался в сером небе. Дети бежали вдоль рыночного ряда; один нёс за спиной мешок, слишком тяжёлый для него, и при каждом шаге заваливался назад. Кира водила её здесь. Объясняла, где берут продовольствие, где меняют вещи. Нина слушала и запоминала то, что потом не пригодилось ни разу. Эти люди не знали, что ночью в церкви что-то закончилось. Не знали про Бориса, про катакомбы, про разлом, который не закрылся — просто стал на одну попытку тише. Завтра утром выйдут снова, потащат воду, разожгут бочку. Останавливаться нельзя — это они знали без слов. Правило, выученное за три года после Апокалипсиса. Ротков не спасён. Ротков просто остался позади. За спиной Каин читал. Она знала это, не оборачиваясь: редкий, неторопливый шелест бумаги. Он забрал из тайной комнаты всё, что оставил там дед Романова, не только дневники, но и листы с почерком, в котором строчки идут наискось, как будто автор всегда торопился. Что именно — не спросила. Он не объяснял. То, что стояло между ними, уже не было стеной как в первую неделю. Нейтральная территория, на которой оба умещались. «Несколько недель назад я с уверенностью знала, что будет дальше. Теперь — нет». Канон сломан в нескольких точках: Ник жив, она побывала в плену и спаслась. Каин ускорил темп с пустого стула у окна, а не по приказу Дмитрия. Она перестала считать, сколько трещин накопилось. Грег хлопнул дверцей внизу. Выдвигаемся. Нина не оглянулась на Ротков, когда машина тронулась.

***

Остановились к полудню — дать Анне поменять повязку на плече Дмитрия. Лес вокруг дороги стоял промороженный до сердцевины, снег на ветках лежал пластами. Нина отошла от машины, прислонилась спиной к стволу сосны, закрыла глаза. Тело ещё помнило недавнее заточение: запястья ныли, кожа только начинала затягиваться; мышцы шеи там, где металл оставил полосу, отзывались на холод тупой, тёмной болью. Каин появился рядом без звука. Она почувствовала его раньше, чем услышала — нечеловеческое тепло, которое он носил в себе как постоянную температуру, недостижимую для обычного тела. Встал у того же дерева, чуть левее. Ничего не сказал. Нина не открывала глаза. Так они и стояли — дерево за спиной, мороз в лицо, несколько сантиметров воздуха между плечами, — пока Грег не хлопнул дверцей с другой стороны дороги. Каин повернул голову. Нина открыла глаза. Он смотрел на неё — с той пристальностью, что не оставляла ничего непросмотренным: ни усталость под глазами, ни след от ошейника, выглядывавший над воротом куртки. Раньше под таким взглядом хотелось отступить, потому что непрозрачной быть невозможно. Сейчас не отступила. — Что? — спросила она. Он не ответил. Сделал полшага — ровно столько, чтобы его тепло дошло до неё раньше прикосновения: сквозь слой куртки, сквозь свитер. Поднял руку. Пальцы легли на шею — поверх полосы, туда, где кожа ещё помнила оковы. Просто накрыли: горячие, тяжёлые. Напряжение в этих мышцах начало медленно отпускать под его ладонью. Большой палец у края отметины не двигался, только держал. Что-то ниже рёбер сжалось в ответ — коротко, конкретно. — Больно? — произнёс он. — Было. Сейчас — нет. Неправда. Было — всё ещё. Но его рука поверх этого места делала с болью что-то другое: не убирала — перекрывала, и боль переставала быть единственным ощущением. Сделала полшага навстречу. Его пальцы сжались сильнее, рефлекторно, и она почувствовала это сжатие — под рёбрами: точное, слишком живое. — Нина. Первый раз. За всё время здесь. Одно слово — её имя в его устах, без вопросительной интонации, без мягкости, как точка, в которой умещалось всё то, чему он не давал названий. Она почувствовала, как это слово входит в неё — конкретно, без украшений, как входит тепло в промёрзшие руки: с сопротивлением, до самого дна. — Знаю, — ответила она. — Плохая идея. — Да. — Ты первый начал. Он наклонил голову — с намеренностью, которая не оставляет места случайному прочтению, — и его губы оказались у её виска. Не поцелуй: только его дыхание на коже — горячее и чёткое. Он задержался, и она стояла совершенно неподвижно, потому что сдвинуться в этот момент означало принять решение, к которому ещё не была готова. Нина закрыла глаза. — Грег смотрит, — произнесла она. — Нет. — Дмитрий? — Нет. Его другая рука легла на талию — изнутри лацкана, там где ткань была тонкой, и тепло тела давно прогрело её насквозь. Нина почувствовала каждый его палец отдельно. Держал — не притягивая, не толкая. Она подняла голову. В его глазах — голубых, чистых, — не было ничего, что она умела читать: ни вопроса, ни разрешения. Только он сам, целиком, вблизи. Это было страшнее его ярости в катакомбах: там был не он, а здесь — он, и расстояние между ними было таким, что она чувствовала каждый его выдох на коже. Дверца машины хлопнула — требовательно, один раз. Каин убрал руки и сделал шаг назад. Нина выдохнула. Спиной ощущала кору сосны — холодную, шершавую. Шея горела там, где лежали его пальцы, не от боли. У машины он пропустил её вперёд: шаг в сторону, пока она садилась. Никто не заметил. Когда она была уже внутри, он на долю секунды задержался у дверцы. Не остановился, замедлился. Она знала. Убрала это туда, где лежали другие вещи без имени: первая ночь в снегу, ритм его пальцев на подоконнике, «живой» после спасения из катакомб. Когда найдётся точное слово, поставит его на место.

***

До Оксфорда — недели пути. Дороги в этом мире не шли по прямой: объезды, разрушенные мосты, участки, где асфальт вздыбился и лёг обратно как попало. Нина сидела у окна. Лес вдоль трассы становился гуще, темнее. Другой лес, не Ротков. Дмитрий дремал на заднем сиденье. Анна рядом с ним, с закрытыми глазами и дыханием чуть более ровным, чем бывает во сне. Однажды, когда деревья расступились на холм и небо открылось, она подняла взгляд. Высоко, почти у облаков — белое пятно в сером небе: неподвижное на секунду, потом пропавшее за кромкой леса. Она не стала смотреть дольше. Оксфорд. База «Адам». Донован. Ян — позже, не сразу. Новые люди, новые правила, новые трещины в карте, которую она считала рабочей. Нина знала, что там будет. Или думала, что знала — так же, как три недели назад, стоя в снегу с мёртвым телефоном и уверенностью, которая не стоила ни гроша. Ротков остался позади. Впереди был Оксфорд, и она ехала к нему с открытыми руками.