Глава 24. Чужая кровь

Коттедж умирал красиво, с тем тихим достоинством, какое бывает только у вещей, которые никто не догадался похоронить. Пахло сыростью, прелой штукатуркой и чем-то сладковато-кислым — плесенью, которая давно перестала расти и просто стала частью стен. Обои в гостиной — бледные розы на кремовом фоне — отходили влажными полосами, обнажая серую штукатурку в чёрных пятнах. На каминной полке стояли три пустые фарфоровые рамки в потускневшей позолоте. Диван под простынёй, ржавый чайник на плите, засохшая чашка в раковине с бурой каёмкой — всё это хранило следы чьей-то жизни, прерванной внезапно и навсегда. Нина сидела на полу у стены, подтянув колени к груди, и машинально считала трещины на штукатурке напротив. Семнадцать. Привычка — считать всё, что поддаётся подсчёту, когда остальное вышло из-под контроля. Рюкзак лежал рядом. Еда, вода, аптечка, фонарь — минимум, который Каин собрал за те двадцать минут, что отвёл на сборы. «Не выходи. Не зажигай свет после заката. Жди». Три коротких фразы. Вся инструкция. Утром он принёс её сюда на руках — через полгорода, по крышам и задворкам. Прижимал так плотно, что жар его тела пробивался даже сквозь куртку. Она обхватила его шею, чувствуя, как перекатываются мышцы при каждом взмахе крыльев — размеренно, точно, как механизм, рассчитанный на вечность. Опустил на пол в гостиной — мягко, придерживая за талию, пока ноги не нащупали доски. Его ладонь задержалась на бедре — большой палец лёг точно на выступ тазовой кости. Нина посмотрела на эту руку, потом на него. Он убрал ладонь и пошёл проверять окна. Осмотрел комнаты. Проверил выходы. Вернулся к ней, остановился вплотную: подбородок над её макушкой, дыхание в её волосах. Одна секунда. Нина подняла лицо, и он коснулся её лба губами — коротко, сухо, как ставят печать на документ. — До вечера. — До вечера, — повторила она. Ушёл через заднюю дверь, и створка за его спиной качнулась дважды, прежде чем замереть. С тех пор прошло шесть часов. Нина считала по свету за окном: серый — бледный — яркий — снова серый — сумерки. Она выпила два стакана воды. Съела половину сухого пайка: галеты, вяленое мясо, по вкусу — подошва, сдобренная солью. Дважды обошла дом: два этажа, пять комнат, одна ванная с ржавой трубой, задняя дверь с засовом, парадная — заколочена досками крест-накрест. Сад за окном зарос по пояс: одичавшие кусты роз вцепились шипами в забор и друг в друга. Между кустами — каменная дорожка, треснувшая посередине, с кустом лаванды, который невозможным образом цвёл. Ванная на первом этаже: из крана капало, и каждая капля ударяла о ржавчину с мерным стуком, от которого через час хотелось кричать. На втором этаже — спальня с покрывалом в клетку, будильник на тумбочке, остановившийся на четырнадцати минутах десятого. Детская: жёлтые стены, пустая кроватка, деревянная лошадка на полу. Нина закрыла дверь. Некоторые комнаты лучше не открывать. Ближе к вечеру затекли ноги, заныла поясница, и холод, который днём казался терпимым, забрался под куртку и остался. Она встала, прошлась по гостиной, обходя скрипучие половицы — уже выучила каждую. Подошла к окну, отодвинула штору: улица пуста. Дом на окраине, за которым начиналась дорога в никуда. Отпустила штору и села обратно. Место на бедре, где лежала его рука, до сих пор хранило тепло. Или ей казалось. Нина коснулась ткани брюк, но под ладонью была лишь холодная материя. Тело лгало ей, и она охотно принимала этот обман, ведь другой теплоты в этом доме не было. Зависимость. Это слово она подобрала давно, ещё в Роткове, и с тех пор оно не поменялось — только углубилось, прорастая сквозь слои рациональности, которыми она привыкла обкладывать неудобные вещи. Сейчас она зависела от Каина целиком: от его решений, его расчёта. Без него — заколоченная дверь, пустой дом и темнота, в которой она не продержится и суток. Раньше это называлось договором. Теперь — тем, для чего она нашла слово в ту ночь, когда лежала одна и ждала его: «некуда было убирать». Папка сгорела. Слово осталось. Нина прижалась затылком к стене и закрыла глаза.

***

Звук пришёл внезапно. Нина открыла глаза рывком, как от удара. Комната тонула в сумерках. Шелест. Тяжёлый, ритмичный, с низким гулом, который она ощущала скорее рёбрами, чем ушами. Он нарастал — сверху, из-за крыши. Стены коттеджа отозвались лёгкой вибрацией: задрожала фарфоровая рамка на каминной полке, качнулась простыня на диване. Вжалась в стену. Руки похолодели, и сердце ударило в рёбра так, что она его услышала. Это мог быть Каин. А мог быть не он. Шелест оборвался. Тяжёлый удар по земле за задней дверью: что-то приземлилось. Не дышала. Считала секунды: одна, две, три. На четвёртой — скрип засова. Снаружи. Она закрыла этот засов утром, после его ухода, и сейчас он двигался медленно, с металлическим визгом, от которого свело зубы. Дверь открылась. Каин стоял на пороге — одно плечо выше другого, корпус развёрнут, потому что на руках у него лежал кто-то. Перья на левом крыле слиплись от влаги: пот, конденсат, что-то химическое. В правой руке — свёрток ткани. Шагнул внутрь, и свет из окна упал на его ношу. Авель. Она не была готова. Допускала — да, просчитывала варианты — да, но увидеть живое тело на руках Каина после целого дня наедине с возможностью, что он вернётся ни с чем, — это ударило под рёбра раньше, чем она успела выстроить лицо. Он висел на руках Каина: голова запрокинута, рот приоткрыт. Крылья — белые, потрёпанные, с перьями, торчащими как у подбитой птицы, — волочились по полу, цепляя пыль и щепки. Тело обмотано бинтами — грудь, бёдра, предплечья, — в нескольких местах ткань присохла к коже, и из-под неё проступала сукровица, бурая на сером. Там, где бинты сползли, проглядывали шрамы — старые, с ровностью хирургического разреза: аккуратные линии скальпеля, нанесённые не в бою, а под лампой, с протоколом и расчётом. На плечах — круглые следы от датчиков, каждый с монету, с ободком воспалённой кожи. Волосы — платиновые, как у Каина, но длиннее, слипшиеся от консервирующей жидкости — свисали тяжёлыми мокрыми прядями. Пахло формальдегидом, йодом и чем-то кисло-сладким, от чего у Нины свело желудок. Не объект B-7 из папки с серой обложкой. Тело, которое кромсали и сшивали, вскрывали и наблюдали, как оно затягивает раны, — ради ответа на вопрос, который его самого никогда не касался. Каин прошёл к центру комнаты. Опустился на одно колено и уложил Авеля на пол — аккуратно, с выверенной точностью, которая была его единственным языком заботы. Выпрямился. И замер. Нина видела: он смотрит на брата сверху вниз, и на его лице — за полсекунды, не дольше — промелькнуло что-то, чего она не видела ни разу за все эти месяцы. Не злость. Не расчёт. Не привычное каменное спокойствие, за которым прятались столетия контроля. Растерянность. Голая, оглушённая, с расширенными зрачками и чуть приоткрытыми губами — словно он увидел последствия решения, принятого минуту назад, и ещё не успел решить, жалеет или нет. Полсекунды. Потом маска вернулась. Челюсть сжалась, плечи расправились, руки опустились вдоль тела. Но прежде — одно движение, которое он, вероятно, не контролировал: его левая рука скользнула под затылок Авеля и приподняла ровно настолько, чтобы голова легла не на голые доски, а на свёрток из ткани, который он бросил рядом. Медицинский халат. Синие штаны. Одежда из лаборатории, захваченная второпях, — каждая секунда там решала, обнаружат его или нет. Смотрела на этот жест и чувствовала, как горло стягивается. — Ты слишком стараешься доказать, что у тебя нет сердца. Каин поднял взгляд. Голубые радужки — тусклые от усталости, с красноватыми прожилками по краям: перегрузка, не гнев. Уголок его рта дрогнул — тень движения, которое могло бы стать улыбкой, если бы он себе позволил. — Люди сильно переоценивают этот орган. Ненадёжный. Останавливается в самый неподходящий момент. Напряжение немного ослабло — не исчезло, просто стало тоньше. Нина подошла к нему. Остановилась в полушаге, подняла руку, и ладонь легла на его предплечье — туда, где под одеждой пряталась печать. Мышцы под её пальцами были каменные. — Ты сделал правильно. Каин посмотрел на её руку, потом на неё. Взгляд немного смягчился. — Я сделал то, чего не было в твоём сценарии, — ответил он. — Это не синоним «правильно». — Иногда — синоним. Его рука поднялась, накрыла её ладонь. Пробежался пальцами по её костяшкам — одно движение, рассеянное, почти бессознательное. Потом снял её руку, отпустил и отступил на шаг. — Ему нужна вода, — Нина перевела взгляд на Авеля, который лежал в полуметре от них. — Да.

***

Авель очнулся через семь минут. Нина считала. Веки дрогнули — мелко, как от яркого света, хотя в комнате царил полумрак. Пальцы правой руки сжались, царапнув половицу. Дыхание сбилось: из ровного стало рваным, хриплым, с присвистом на вдохе, как будто его вытащили из воды. Глаза открылись. Серые, с голубым ободком по краю радужки. Затравленные, дикие, мечущиеся по комнате с такой скоростью, что зрачки не успевали за движением. Глаза, которые закрылись в одном мире и открылись в другом, и между этими двумя мгновениями лежали столетия, о которых не было никаких воспоминаний. Его взгляд нашёл Каина — и остановился. Рот приоткрылся. Нижняя губа дрогнула. Из горла вырвался не голос — обломок голоса, хриплый, мокрый: — Ка…ин. Имя. Одно. Единственное, на которое хватило сил. Каин не двинулся. Стоял над ним — прямой, неподвижный, с опущенными руками и лицом, на котором не осталось ничего читаемого. Авель смотрел на него снизу вверх, и в серо-голубых глазах что-то менялось: от ужаса к узнаванию, от узнавания — к чему-то, для чего у Нины не нашлось определения. Потом веки закрылись. Голова упала набок. Он снова потерял сознание — резко, на полувздохе, словно тело решило за него: хватит. Каин стоял ещё несколько секунд. Потом развернулся к Нине, и голос его прозвучал сухо, без единого лишнего обертона: — Не пытайся с ним разговаривать. Когда очнётся — держи дистанцию. Не знаю, чего от него ждать. — Я не могу просто молча сидеть и смотреть, — Нина кивнула на Авеля. — Если он придёт в себя и увидит незнакомого человека в тёмной комнате — как думаешь, это добавит ему спокойствия? Каин чуть наклонил голову. Взвесил. — Минимум, — повторил он жёстче. — Имя. Где он. Что произошло. Больше ничего. Он бессмертный, который много лет провёл на лабораторном столе. Первое, что он сделает — оценит угрозы. Второе — попытается нейтрализовать самую слабую. — То есть меня. — То есть тебя. Нина усмехнулась — короткая, горькая гримаса, от которой свело скулы. — Отличный план. Оставить меня наедине с нестабильным бессмертным в заброшенном доме. Каин, ты когда-нибудь слышал о подготовке кадров? В его взгляде зародился намек на улыбку, но тут же погас. Холод взял верх. — Лучше бы он вообще не приходил в себя, — процедил сквозь зубы, и интонация целилась не в неё — в ситуацию, в собственное решение, которое уже нельзя было отменить. — Одной головной болью меньше. — Ты вытащил его из лап Донован, пронёс через полгорода и любезно подложил одежду под голову, — Нина выдержала его взгляд. — Для того, кто считает сердце ненадёжным органом, подозрительно последовательные действия. Каин не ответил. Обошёл окна: рамы, шпингалеты, проёмы. Засов на задней двери вдавил дважды — рукой и плечом. Обернулся у порога. — Если он очнётся раньше — не давай ему выйти. Любой ценой. Одна вспышка крыльев над крышей — и Донован будет здесь через двадцать минут. Нина увидела: он колеблется. Не в решении — в том, как уйти. Тело развёрнуто к двери, ноги стоят, и между «уйти» и «остаться» — один шаг, который он не делает. Его правая рука висела вдоль тела, и пальцы — большой и указательный — тёрлись друг о друга: короткое, нервное движение, которого она не видела у него ни разу. Подошла к нему. Близко — так, что почувствовала жар его тела через воздух, ещё до прикосновения. Положила ладонь на его грудь, поверх куртки, поверх сердца, которое он только что назвал ненадёжным. Под её рукой — ровный, мощный удар. Второй. Третий. — Иди. Я справлюсь. Его рука легла поверх её — тяжёлая, горячая. Пальцы обхватили её запястье и сжали. Ощутимо. Он держал её руку на своей груди две секунды — и это были самые длинные две секунды за весь день, длиннее всех часов ожидания. Отпустил. — Донован обнаружит пропажу к утру, может быть, раньше. Нина кивнула. — Я вернусь до рассвета. Он шагнул к двери и остановился. Обернулся через плечо — и в этом взгляде уместилось всё, что он не умел говорить. Её имя. Просьба. Что-то третье, чему он сам не дал бы названия, даже если бы захотел. Посмотрел — на секунду дольше, чем позволял себе обычно, — и вышел. Шелест крыльев за дверью. Удар воздуха. Теперь только ветер в щелях оконных рам, капель из ржавого крана в ванной и дыхание бессмертного на полу — она слышала его отчётливее собственного пульса.

***

Десять минут. Авель не шевелился. Нина подошла ближе, опустилась на корточки рядом с ним и заставила себя смотреть, как финансист смотрит на убыточный баланс: без эмоций, по строчкам. Вблизи сходство с Каином ударило сильнее — и тут же распалось на отличия. Те же платиновые волосы, но мягче, без той жёсткости, которая у Каина делала каждую прядь похожей на натянутую струну. Черты лица: похожий разрез глаз, похожая челюсть, но подбородок мягче, губы полнее, скулы сглажены. Шрам на левой щеке — небольшой, аккуратный, старый. Если Каин был вырезан из камня, Авель — вылеплен из чего-то более податливого, и Донован этим воспользовалась в полной мере. Тело — крепкое, с рельефом мышц, которые не исчезли даже после лет в лаборатории: широкие плечи, тяжёлые предплечья, мощная грудная клетка под бинтами. Скальпель прошёл здесь не раз: тонкие ровные линии пересекали кожу на рёбрах, на внутренней стороне предплечий, на плечах — Донован срезала фрагменты и наблюдала, как бессмертная плоть затягивается заново. Старые шрамы проглядывали из-под бинтов — побелевшие, гладкие, с матовым блеском регенерации. Пульс — частый, слабый. Дыхание — поверхностное, но ровное. Нина сделала то, чему учила Анна: фонарик в зрачки (реагируют), щипок на тыльной стороне ладони (кожа возвращается с задержкой — обезвоживание), лимфоузлы на шее (увеличены). Бинты не трогала — не хотела узнавать, что под свежими. Поднесла к его губам бутылку с водой, наклонила. Несколько капель скатились по подбородку. Не проглотил. Нина села рядом, привалившись спиной к стене, и почувствовала, как холод досок пробирается сквозь штаны. Авель лежал в полуметре: крылья распластаны по полу — белые перья в пыли и разводах лабораторной жидкости, — и лицо, которое во сне потеряло затравленное выражение, стало просто лицом. Молодым. Измученным. За стенами ветер ворочал жестяной лист на крыше — монотонный скрежет, который поначалу раздражал, а через час превратился в фон. Веки потяжелели. Тело, отработавшее практически сутки на чистом адреналине, потребовало выключить голову. Мысли поплыли, края размылись. Лёгкое, почти приятное тепло в затылке. Перед глазами вспыхнул образ Каина — обнажённый, с огромными белыми крыльями, распростёртыми по красным простыням. Зуд. Тонкий, настойчивый, будто под кожей кто-то медленно водил раскалённой иголкой. Нина моргнула. Комната качнулась.

Его ладонь лежит на щеке Лэйн — нежно, почти благоговейно. Пальцы скользят по её губам.

Лэйн выгибает спину, волосы разбросаны по подушке, и Каин наклоняется к ней: губами по шее, по ключице, его ладонь ложится ей на бедро…

Нина дёрнулась. Открыла глаза. Сердце колотилось. В горле сухой, кислый привкус — как от удара. Не вспоминай. Не… Это нарисованная кат-сцена из игры. Не более. Тогда это было красиво. Тогда это была чужая история.

Но он касался её именно так.

Новый кадр ударил сразу следом — ярче, плотнее.

Лэйн сверху. Она сидит на нём, красная ткань обмотана вокруг бёдер. Каин лежит в цепях — запястья и крылья прикованы к каменному алтарю. Его глаза горят красным. Лэйн проводит ладонями по его груди, собственнически. Он выгибается ей навстречу, и на его лице то самое выражение, которое Нина видела только однажды — в душевой.

Это её воспоминания из игры? Или кто-то показывает ей это намеренно — как слайд, как доказательство, как…

Ты готова отступить? Тогда он будет так же смотреть на неё, так же её касаться…

Его ладонь на её спине у врат. Ведёт. Полшага позади. Лэйн идёт уверенно, прямо.

А ты сидишь в пустом доме и…

Если он поможет Лэйн, что останется у тебя?

Ты — ошибка. Она — канон.

Ты действительно думаешь, что он выберет тебя?

Сердце заколотилось. Зуд стал сильнее. Мысли рвали друг друга, не давали зацепиться ни за одну.

Он так же прикасался к Лэйн.

Так же. Точно так же.

Или это было со мной? Я помню его руку на моём бедре сегодня. Помню.

Да. Но…

А если он сейчас с ней? Если он просто… Ты никогда не будешь для него тем, кем она может стать. Ты — временная. Она — судьба. Он всегда это знал.

Новый всплеск — ещё ярче, ещё больнее. Каин целует Лэйн в шею. Каин прижимает Лэйн к стене. Каин смотрит на Лэйн сверху вниз точно так же, как смотрел на Нину сегодня утром.

Какое место будет у тебя, Нина?

Какое место?

Ты — инструмент. Она — главная героиня. Ты действительно веришь, что он останется с тобой, когда сможет избавиться от …

Нина вцепилась ногтями в ладони так сильно, что кожа лопнула. Боль помогла на секунду.

Ты никогда не будешь для него тем, кем она может стать.

Ты — переменная. Она — то, что должно было быть.

Он выберет её. Он всегда выбирает её. А ты…

ты просто сломаешь всё.

Зуд превратился в жжение под черепом. По позвоночнику — ледяные мурашки. В ушах — низкий, едва слышимый гул, будто кто-то включил старый радиоприёмник и оставил его на пустой волне. Мысли были не её. Слишком гладкие, слишком быстрые, слишком ядовитые — будто кто-то влез в её голову и начал перелистывать самые болезненные страницы, которые она сама никогда не открывала. Зажмурилась. В горле стоял ком. Она не ревновала — она тонула. Это лезло в неё извне, и от этого понимания становилось ещё страшнее. Нина упёрлась ладонями в пол. Доски — холодные, реальные, с занозами. Вот это — настоящее. Доски. Стена. Вдох, выдох, вдох. Это не она! Не назвала вслух. Стиснула кулаки и ждала, пока отступит. Отступило — неохотно, как прилив, который уходит, но оставляет на песке всё, что принёс. Во рту стоял привкус металла. Руки дрожали — противной, мелкой дрожью, которую невозможно унять усилием воли. Пот остывал на висках, и холод дома, до этого терпимый, впился в мокрую кожу, как зубы. Нина сглотнула. Язык был сухой, шершавый, как наждак. Сколько она просидела с закрытыми глазами — минуту? Пять? Время размылось, и она не могла вспомнить, с какого момента перестала его считать. Открыла глаза — и поняла: воздух в комнате изменился. Не температура — плотность. Как бывает, когда рядом появляется что-то крупное и живое, заполняющее пространство собой. Поверхностное дыхание Авеля пропало. Не затихло. Стало осознанным. Нина подняла голову. Авель стоял в двух шагах. Босой, в бинтах, с мокрыми волосами, прилипшими к скулам. Крылья за спиной — расправленные, с торчащими перьями — занимали полкомнаты, и от этого казалось, что он ещё крупнее, чем был. Серо-голубые глаза — ясные, цепкие, без мути. Не успела встать. Он сделал шаг — один, стремительный, бесшумный — и его рука сомкнулась на её горле. Не сжала — обхватила, всей ладонью, от подбородка до ключицы. Пальцы бессмертного — горячие, твёрдые, с хваткой, против которой человеческое тело не значило ничего. Рывок вверх, и её спина ударилась о стену, а ноги оторвались от пола на несколько сантиметров. Вцепилась в его запястье обеими руками. Пальцы скользнули по бинтам, по твёрдым буграм вен, — и это было бессмысленно, как пытаться согнуть стальную трубу. Воздух ещё шёл — он не душил, только фиксировал, — но давление на горло было постоянным, ровным, и она понимала: одно движение, одно усилие — и всё. Его лицо — в сантиметрах от её. Шрам на щеке, расширенные зрачки, губы, сжатые в тонкую линию. Он пах формальдегидом и потом, и его дыхание — горячее, рваное — обжигало ей лоб. — Кто. Ты. Такая, — каждое слово отдельно, как удар. Нина не закричала. Крик — рефлекс жертвы, а жертва для бессмертного — приглашение дожать. Вместо этого она разжала пальцы на его запястье. Осознанно. Отпустила. Её руки повисли вдоль тела — беззащитные, открытые. — Нина, — выдавила она сквозь давление на горло, и голос вышел хриплым, придушенным, но внятным. — Каин... попросил присмотреть за тобой. Имя брата ударило его, как пощёчина. Хватка на горле дрогнула — не ослабла, но потеряла ту абсолютную, ледяную уверенность, которая была секунду назад. Что-то сломалось в его лице: подбородок дрогнул, зрачки расширились ещё на долю, и на мгновение из-за лица бессмертного мужчины проступил подросток — растерянный, оглушённый звуком имени, которое он не слышал столетиями. — Каин, — повторил он. Пальцы на её горле разжались. Нина соскользнула по стене вниз, ноги подогнулись, и она рухнул на пол, хватая ртом воздух. На горле горела полоса жара — отпечаток его ладони, который она будет чувствовать ещё часами. Авель отступил на шаг. Его рука, та самая, которая секунду назад держала её горло, дрогнула — он посмотрел на неё, на чужие шрамы на предплечье, на следы от датчиков, и Нина увидела: он не узнаёт собственное тело. Последнее, что он помнил, — Небеса, юные руки без единой отметины, лицо брата, у которого ещё не было этих столетий за плечами. Между тем и сейчас — пустота, и в этой пустоте иногда вспыхивали образы, которые точно не принадлежали ему: девичья рука, тянущаяся к книжке с картинками, звук, похожий на смех, запах, которого он никогда не знал. Чужая память, вживлённая в его плоть вместе с частицей, которую он не просил. — Сколько... — не договорил. Нина поняла. — Очень долго, — ответила она, всё ещё потирая горло. — Сядь. Авель смотрел на неё ещё мгновение, прежде чем его плечи едва ощутимо опустились. Сел у стены напротив, спиной к обоям с розами, и крылья сложились неаккуратно, топорщась изломанными перьями. — Одежда рядом с тобой, — кивнула на свёрток, и голос уже звучал ровнее, хотя горло саднило. — Для начала — оденься. Потом поговорим. Он посмотрел на халат и штаны. Потом на неё — с выражением, в котором растерянность мешалась с чем-то, похожим на изумление. — Да, — Нина позволила себе лёгкую тень иронии, — я понимаю, что у вас, бессмертных, другие приоритеты. Но среди людей принято сначала надеть штаны, а потом задавать экзистенциальные вопросы. Его рот дёрнулся — судорога, которая могла бы стать улыбкой, если бы тело помнило, как это делается. Потянулся к одежде. Натянул штаны — движения скупые, экономные. Халат — чуть разошёлся по линии роста крыльев. — Если хочешь получить ответы, — добавила Нина, отвернувшись к окну, — постарайся не убить меня и дождись своего брата. Шуршание ткани. Тихий шипящий выдох — движение причинило боль. Потом: — Каин меня ненавидит. Всегда ненавидел. Голос — спокойнее, чем она ожидала. Тихий, с хрипотцой, но собранный. Не обернулась. Смотрела в тёмное окно, в котором отражалась комната: её силуэт и за ним — его, бледный, в белом халате. — И всё равно пришёл.

***

Звук появился спустя час. Всё это время Нина сидела у стены, подтянув колени к груди и стараясь не трогать горло, на котором наливался отпечаток чужой ладони. Авель сидел напротив — неподвижный, привалившийся к стене, с закрытыми глазами. Дышал ровнее. Не спал: зрачки двигались под веками — вспоминал или пытался отделить своё от чужого в голове, где теперь жили воспоминания, которых он не создавал. Между ними стоял нетронутый стакан воды. Звук пришёл с улицы. Не крылья. Не ветер. Шаги. Тяжёлые, размеренные, по гравию садовой дорожки. Несколько пар ног — она насчитала три ритма, может, четыре. И голоса: приглушённые, деловитые, с командной интонацией, которую она за месяцы научилась отличать от гражданской. Нина замерла. Каждый мускул превратился в каменную неподвижность — как учил Каин, как научил Ротков, как научил подвал Бориса: не двигайся, не дыши, стань частью стены. Авель открыл глаза. Его зрачки расширились мгновенно, до краёв радужки. — Не двигайся, — одними губами, без звука. Нина поймала его взгляд и держала: если шевельнёшься — мы оба мертвы. Замер. Он понял. Шаги приблизились. Голоса стали различимы — обрывки фраз сквозь стены и одинарное стекло: — …периметр чистый, южный сектор… — …профессор ждёт к утру, без результата не возвращаемся… Донован. Военные Донован. Нина почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. Уже ищет — быстрее, чем Каин рассчитывал. Луч фонаря скользнул по стене гостиной — проник через щель в шторе, прочертил яркую полосу от потолка до пола и погас. Нина прижалась к стене так, что лопатки больно упёрлись в штукатурку. Авель сидел по другую сторону комнаты — в белом халате, с белыми волосами и белыми крыльями — в полутьме он светился, как мишень. Второй луч — длиннее, медленнее. Кто-то водил фонарём по фасаду, по окнам. Нина перестала дышать. Авель начал подниматься — бесшумно, перетекая в стойку одним плавным движением. Мышцы на предплечьях вздулись. Он готовился к единственному, что знал. Сражаться. Нина качнула головой. Одно движение, короткое, резкое: нет. Их глаза встретились. Его — расширенные, с отблеском фонарного луча. Её — твёрдые, без колебаний. Паника — роскошь. Авель опустился обратно. Шаги прошли мимо. Фонари сместились — Нина проследила по полоскам света на потолке, как они скользят и исчезают. — Сколько их? — одними губами. — Трое. Может, четверо. Вооружены. — Они вернутся. Нина кивнула. — Стакан, — она указала на воду между ними. — Стекло бликует. Авель протянул руку и убрал его за спину, к стене. Шаги вернулись через четыре минуты. Ближе — по другой стороне улицы, прямо напротив дома. Голос — громче, чётче: — Крайний дом. Проверь сад, я обойду с фасада. Свет ударил в окно — не луч, а широкий конус от тактического фонаря, который залил всю стену белым, хирургическим, ослепительным. Нина рухнула на бок, прижалась щекой к доскам — пыль, старый лак. Свет прошёл над ней: диван, каминная полка, пустые рамки — и замер на полоске обоев, которая свисала и двигалась от сквозняка. Три секунды. Четыре. Пять. Нина не дышала. Авель распластался по ту сторону комнаты — белый халат на тёмных досках, белые крылья прижаты к полу. Если луч сместится на метр левее... Луч смещался. По сантиметру. Нина дотянулась до простыни, свисавшей с дивана, и дёрнула. Ткань соскользнула — тяжёлая, пыльная — и накрыла Авеля от плеч до колен. Он не шевельнулся. Луч добрался до его угла. Прошёл по грязно-белой простыне на тёмном полу. Замер. Секунда. Луч двинулся дальше — по стене, по углу, по второму окну — и погас. Голос снаружи: — Чисто. Пустой коттедж, мебель, хлам. Двигаем дальше. Шаги. Удаляющиеся. Тише. Ещё тише. Пропали. Нина лежала на полу ещё две минуты, прижимаясь щекой к доскам, и слушала, как кровь стучит в висках. Потом села. Руки тряслись. Авель сбросил простыню. Сел, откинулся к стене. — Каин вернётся до рассвета. До этого — мы тут не существуем. — Ты быстро соображаешь, — Авель посмотрел на неё. — Для человека. — Спасибо. Я быстро адаптируюсь в незнакомой местности. Авель откинул голову к стене. Закрыл глаза. Его грудь поднималась и опускалась неровно, но руки расслабились — пальцы разжались, легли на колени. — Он пришёл за мной, — тихо. В потолок. Нина промолчала. За окном ветер трогал одичавшие розы. Шипы скребли по стеклу — настойчиво, как пальцы, которые просятся внутрь. Донован искала. Каин где-то там. Авель дышал рядом — сломанный, живой, невозможный. А на её горле остывал отпечаток чужой ладони… и часы, которых не было в комнате, тикали.