Глава 26. Приманка

Самолёт врезался в мёрзлую землю с тяжёлым, нутряным грохотом — будто кто-то уронил гроб с высоты. Корпус содрогнулся, металл заскрежетал, заныл, завизжал по мёрзлому насту. Нину швырнуло вперёд, ремень впился в грудь, воздух вышибло из лёгких одним жёстким ударом. Пол исчез и вернулся с хрустом, от которого клацнули зубы. В ушах зазвенело. Упала на вытянутые руки. Ледяной, шершавый металл обжёг кожу сразу. Дыхание рвалось паром, горьким от страха и горелой изоляции. Грег выбил боковой люк ударом плеча. Створка улетела в сторону с лязгом, и в отсек хлынул тяжёлый, мокрый воздух с привкусом горелого железа и приторной гнили, от которой сразу свело желудок. Нина вывалилась наружу. Ноги провалились в снег по щиколотку. Холод пробил ботинки мгновенно — зубами в кости. Выпрямилась — и мир ударил в лицо. Небо было больным. Густое, тёмно-алое свечение висело низко, почти касаясь верхушек деревьев, и снег под ним казался грязным, пропитанным кровью. Разлом разорвал землю впереди — широкая, извилистая трещина тянулась сквозь лес. Дымящаяся, живая. Края светились изнутри пульсирующим красным, и из глубины поднимался влажный жар — под землёй дышало что-то огромное. Снег по краям таял, стекал чёрными ручьями вглубь. Сама трещина уходила далеко между стволами, теряясь в тумане. Оттуда шёл низкий вибрирующий гул — прямо в грудную клетку. Волосы на затылке встали дыбом. Гарь, кровь, что-то приторно-сладкое, почти гнилостное. Кругом были заражённые. Одни ещё сохраняли человеческий силуэт. Кожа посерела, волосы обледенели и торчали сосульками, глаза провалились в чёрные ямы без белков, без жизни. Рты раскрыты, из них вырывался непрерывный пар — длинный, мёртвый выдох, который не кончался. Когти почернели и удлинились, скребли по насту с тонким скрежетом. Двигались тяжело, переваливаясь, но упрямо — существа, которым уже нечего терять. Другие — почти членистоногое в остатках человеческих очертаний. Грудная клетка прорвала кожу, рёбра торчали наружу. Конечности вывернулись, скрючились. По контурам тел мерцало красное свечение — след демонической заразы. Эти двигались рывками, скачками, оставляя за собой тёмные мокрые полосы на снегу. Их были сотни. Кольцо сжималось. Сверху, над разломом, кружили отродья — крупнее тех, что были в первый приезд. Перепончатые крылья отбрасывали тени на алый снег, и их гул вибрировал в рёбрах — кто-то бил по грудине изнутри. Нина сглотнула. Горло пересохло. Баал стягивал сюда каждую заражённую душу, каждое отродье. Чувствовал, как Лэйн набирает силу. Готовился встретить. Шаг назад. Снег хрустнул. Самолёт за спиной лежал на брюхе — с мятым корпусом, вдавленным крылом, выбитым люком. Он больше не взлетит. Обратного пути через небо не осталось. Только этот лес, пульсирующий разлом и тысячи глаз, которые уже смотрели на них из темноты.

***

Отряд стоял плотной группой возле покалеченного самолёта. Никто не произносил ни слова. Воздух дрожал от низкого гула разлома, и Нина чувствовала, как пар от дыхания застревает в горле. Отродье вынырнуло из-за деревьев — низко, почти над головами. Перепончатые крылья хлопнули тяжело, когти уже раскрыты, пасть распахнута. Запах ударил первым — сырое мясо и кислая гниль. Каин появился раньше, чем кто-то успел вскинуть оружие. Спикировал сверху — белые крылья резанули воздух, снег взорвался фонтаном. Приземлился между отрядом и тварью. Отродье бросилось — он поймал его голыми руками. Пальцы вцепились в шею. Влажный хруст. Тварь забилась, когти полоснули по куртке, оставляя на ней длинные чёрные борозды. Каин не отпустил. Рванул в стороны. Кровь — чёрная, густая, с медным духом — брызнула горячим фонтаном, обдав снег и его волосы. Тело отродья обмякло. Каин отбросил его в сторону, как мешок. Выпрямился. Белая куртка теперь была тёмно-красной. Перья на крыльях слиплись от чёрной крови отродий; алые разводы тянулись по белому оперению, как мазки кисти по холсту. Раны на предплечьях уже затягивались — рваные края кожи стягивались на глазах, оставляя влажный блеск. Но рана на левом бедре держалась. Глубокая, с неровными краями от когтей крупной твари. Кровь — его, красная, горячая — сочилась сквозь ткань. Он перенёс вес на здоровую ногу, и мышца на его скуле дёрнулась — едва заметно, на долю секунды. Нина заметила. Как и то, что он старался это скрыть. — Путь к разлому перекрыт, — голос ровный, сдержанный, собранный. — Там их слишком много. Нужно где-то переждать. Дмитрий кивнул. Ни одного лишнего вопроса: — Отступаем. Нина не могла отвести глаз от его бедра. Кровь уже пропитала штанину — ткань потемнела, прилипла к коже, обрисовывая мышцу под ней. Крест на её груди нагрелся — сначала немного, потом ощутимее, будто металл вспомнил того, кому принадлежал. Каин отдал его ей перед тем, как улететь, и вернулся. В чужой крови, с открытой раной, но вернулся. Раненый, упрямый, делающий вид, что боли нет. Каин перехватил её взгляд, прочёл в её глазах всё, что она уже перестала прятать.

***

Отряд двинулся в лес под кроны — плотно, след в след. Грег шёл первым, ставя ногу точно, чтобы снег не хрустел громче необходимого. За ним — Дмитрий, рука на кобуре. Лэйн — между Анной и Ником, рюкзак с Книгой прижат к груди. Кира замыкала, приклад в плечо, ствол качался в ритме шагов. Ян скользил сбоку — длинное чёрное пальто едва касалось веток, и в полутьме красного неба он выглядел тенью, отделившейся от ствола. — Левее, тридцать метров, — бросил Грег, не оборачиваясь. — Там просвет. — Принял, — Ник, полушёпотом. Дмитрий поднял кулак — стоп. Все замерли. В тишине — только далёкий гул отродий над кронами и хриплый выдох кого-то из заражённых, который тащился метрах в ста правее, между деревьями, не замечая их. Опустил руку. Двинулись дальше. Снег лежал плотным настом, но иногда проваливался неожиданно — нога уходила по колено, и каждый такой провал отдавался хрустом, от которого Нина вздрагивала. Деревья стояли густо, стволы облеплены снегом, ветки пригнулись до земли. Воздух был тяжёлым, влажным от мороза, с запахом хвои, мокрой коры и той дальней гари, которая тянулась от разлома. Нина шла между Ноа и Ником. Холод забирался под куртку методично — сначала в пальцы, потом в запястья, потом под рёбра. Каждый вдох обжигал лёгкие. Каждый выдох оставлял густое облако пара, которое тут же оседало инеем на ресницах. Адреналин ещё держал — колени подрагивали, и сердце стучало где-то в горле, хотя бежать было уже не от кого. Каин держался выше, над кронами. Белые крылья — всё ещё в чёрных разводах от крови отродий — мелькали между ветвями. Он корректировал маршрут короткими взмахами, показывая, куда обойти особенно густые заросли. Нина поднимала голову и каждый раз видела одно и то же: он снижался чаще, чем требовалось. Бедро давало о себе знать. Впереди — тихий треск. Анна шагнула на скрытый под снегом наст и провалилась по колено. Нога ушла резко, она качнулась — и Авель оказался рядом быстрее остальных. Его рука — та самая, которая оставила след на горле Нины сутки назад, — обхватила Анну чуть выше локтя. Другой он упёрся в ствол и вытянул её обратно. Снег посыпался с веток. Она выдохнула сквозь стиснутые зубы. Быстро кивнула. Авель не убрал руку сразу. Его пальцы задержались на её локте — чуть дольше, чем требовало равновесие. Анна этого не заметила или сделала вид. Когда он наконец отступил, его ладонь мягко скользнула по рукаву куртки, — отпуская нечто, чего он сам не успел осознать. И то, как он провёл её уходящую фигуру глазами — коротко, без привычного превосходства, с чем-то неприкрытым и хрупким на дне серых радужек, — Нина увидела и отвернулась. Чужое — не трогать. Дмитрий снова поднял кулак — стоп. Впереди, на прогалине, где деревья расступились, двигалось что-то. — Оружие, — одними губами. Кира вскинула винтовку. Ян достал нож. Ник шагнул перед Ниной. Человек. На опушке замерла женщина — ружьё опущено стволом вниз, рука спокойно лежала на прикладе. Лет двадцать пять. Светлые вьющиеся волосы выбивались из-под капюшона, усталое лицо с прищуром, в котором давно не осталось места удивлению. Под распахнутой курткой округлился живот. На плечах — яркая цветастая шаль с крупными розовыми и синими цветами, с бахромой. Шаль выглядела слишком нарядной для этого леса и ситуации, но женщина держала её плотно, будто это была последняя вещь из нормальной жизни. Рядом — белая волчица. Крупная, с жёлтыми глазами. Шерсть на загривке чуть приподнята, но не от агрессии — от настороженности. Зверь прижимался вплотную к женщине, бок к бедру, и изучал отряд с тяжёлым, неподвижным спокойствием. Хвост опущен. Уши — вперёд. Ноздри чуть раздувались, считывая каждого. Дикий хищник, выбравший людей. Анна узнала первой. Голос вырвался едва слышно: — Юлианна… Лэйн кивнула: встречались ещё в первый приезд в Ротков. Юлианна не удивилась. Обвела всех глазами, задержалась на крыльях Каина, уже спустившегося и ставшего чуть в стороне. Приподняла ружьё — показала, что не заряжено. Дмитрий шагнул вперёд: — Ищем укрытие. Есть безопасное место? Девушка посмотрела на его лицо, потом на Авеля, потом на свой живот. Взвесила, стоит ли рисковать. — Здесь ночью — смерть, — голос низкий, осипший от мороза. — Твари чуют тепло. Кивнула в сторону леса за своей спиной: — Охотничья усадьба Романова. Дом крепкий, печь работает. Идите за мной. Только тихо. Они слышат каждый хруст. Волчица развернулась первой — мягко, беззвучно. Пошла вперёд, опустив голову, прокладывая след. Юлианна двинулась следом, придерживая шаль одной рукой, ружьё — другой. Отряд переглянулся. Дмитрий коротко кивнул. Пошли. Каин снова поднялся над кронами, но летел ниже, почти задевая ветки. Прикрывал сверху. Раненый, но впереди. Всегда впереди. Нина поймала себя на том, что ищет его крылья между ветвями — не от страха за себя, а от страха за него. Охотничья усадьба Бориса Романова проступила в темноте знакомым силуэтом: двухэтажный дом с широким крыльцом и каменной трубой, тёмные брёвна, заснеженная крыша. Нина узнала контуры мгновенно — и воспоминание обожгло, резкое, неожиданно живое. В прошлый раз она шла сюда по той же тропе через сосновый бор с Лэйн и Ноа. Ноа тащился впереди, воротник до носа, руки в карманах, раздавленный смертью Амира. Нина ходила за ним хвостом весь визит — по комнатам, по коридорам, по коврам, заглушающим шаги, мимо охотничьих трофеев на стенах. В библиотеке Борис наклонялся к Лэйн над книгой — двадцать сантиметров между их лицами — и обволакивал голосом, от которого Лэйн не отодвигалась. А Люба семенила по коридорам, причитая про «Борюшку», и засекала каждое движение Нины острыми, совсем не старческими глазами. «Больно шустрая», — прошипела она тогда в узком коридоре. Теперь Борис и Люба мертвы. Библиотека, наверное, стоит нетронутая: книги, кресла, лампа, которую он поправлял для Лэйн. Но окна горели тёплым светом. На крыльце — расчищенный снег, связки трав под навесом, пара лыж у стены. Из трубы поднимался дым. Усадьба дышала без своего хозяина — и дышала легче.

***

Дверь закрылась с тяжёлым деревянным стуком. Внутри обдало теплом — печь топилась давно, воздух густой от дыма, сухих трав и старого дерева. Половицы скрипнули под ботинками. Юлианна навела порядок: многие вещи Бориса исчезли, остались только те, что могли пригодиться. Массивные балки под потолком, тёмные стены, ковры на полу. В углу у печи сидела старая шаманка Аглая — маленькая, но занимавшая пространство так, будто комната подстраивалась под неё. Две длинные седые косы с вплетёнными бирюзовыми бусинами и красными нитями лежали на груди. Лицо в глубоких морщинах, глаза тёмные, спокойные. Белая вышитая блузка, поверх — коричневое платье с яркими орнаментами, широкий кожаный пояс с кистями и металлическими подвесками, которые тихо позванивали при каждом движении. Узловатые пальцы на коленях. От неё исходило то же спокойствие, что и от печи, — тяжёлое, невозмутимое. Отряд рассредоточился. Анна и Дмитрий — в углу у окна. Кира с Ноа — на длинной скамье. Грег и Ник стянули сапоги, вытянули ноги к огню. Лестер рухнул на лавку и сразу закрыл глаза. Кейт нырнула в одно из кресел. Авель сел у камина, крылья плотно прижаты. Ян — у дальнего окна. Лэйн — в тени у двери. Каин опустился у стены, откинул голову назад. Куртка снята, брошена на пол. Чёрный свитер с крестом обтянул плечи, и рана на бедре проступила отчётливее — тёмное пятно на ткани штанов, расплывшееся от колена до паха. Его рука лежала поверх — прижимала. Нина достала бинты из медкейса. Опустилась перед ним. Колени легли на нагретые печью половицы. Она оказалась между его разведённых ног — бедро с раной слева, здоровое справа. Снизу вверх его лицо выглядело иначе: резче, темнее, с тенями под скулами и полуприкрытыми веками. — Бесполезно, — выдохнул он. — Я знаю. Обмотала бинт поверх штанины. Ткань под пальцами была мокрой от крови — тёплой, живой. Жар его тела пробивался через слой — горячий, пульсирующий, с каждой секундой ощутимее. Руки работали аккуратно: давление, фиксация, узел. Под пальцами — твёрдость мышцы бедра, лёгкая дрожь, которая шла не от боли. Адреналин боя ещё не ушёл из его тела — она чувствовала это в каждом напряжённом сухожилии под своими руками. Его дыхание изменилось, стало глубже — он контролировал его сознательно. Грудь поднималась ровно, но Нина видела, как пульс бьётся на его шее — быстрее, чем должен. Затянула узел, и его бедро непроизвольно напряглось под её ладонью — каменное, пылающее. Не убрала руку. Подняла голову. Он смотрел на неё сверху вниз. Голубые радужки потемнели. Зрачки расширились. Его глаза прошлись по её лицу — по губам, по шее, по тому месту, где крест лежал на ключицах — и вернулись. В этом не было ничего случайного. Она на коленях между его ног, её руки на его бедре, и воздух между ними загустел до физического давления. Его рука накрыла её. Большой палец скользнул по внутренней стороне запястья — по тонкой коже, где пульс выдавал всё, что она пыталась не показать. С нажимом, не торопясь. Его пальцы чуть сжались — не удерживая, отмечая. Почувствовала, как жар от его ладони поднимается по предплечью, по плечу, ложится на грудь. — Через час затянется, — он выдохнул тихо. — Знаю. Оба понимали — разговор давно перестал быть о ране. Отряд за спиной: голоса, треск печи. Невозможность продолжить то, что натягивалось между ними. Встала. Собрала медкейс. Каин держал её глазами — ещё мгновение, ещё одно, — и в глазах горело то, что он отложил на потом.

***

Юлианна накрыла стол: запечённый картофель, соленья из погреба, банка тушёнки, открытая ножом. Настойка Романова — тёмная, пахнущая травами и старым деревом. Отряд потянулся к еде. Напряжение чуть разжало хватку. Лестер первым взял кусок картошки: — Если это последний ужин, то хотя бы с солью. Кира толкнула его локтем: — Не каркай. Ноа жевал, глядя в тарелку: — Я бы сейчас за нормальный душ отдал левую руку. А потом правую. — Голова тоже на торги? — Лестер, с набитым ртом. — Её и так никто не купит, — Кира, не поднимая глаз. Грег молча подвинул Нику миску с соленьями. Тот взял, кивнул — коротко, по-братски. Анна разламывала картошку на мелкие куски и, время от времени, поглядывала на Дмитрия — проверяла, ест ли. Он ел. Это было важнее, чем казалось. Кейт расправлялась с тушёнкой быстро, практично, перебрасываясь словами то с Ником, то с Лестером — ни паники, ни бравады, деловитость пилота, привыкшего к нештатным посадкам. Лэйн сидела в стороне, спиной к стене, Книга на коленях даже за едой. Свет камина падал на её лицо, и Нина впервые увидела то, чего не замечала раньше: усталость. Не физическую — другую, глубокую, которая проступает, когда человек несёт груз, о котором никто не спрашивает. Лэйн предстояло сделать то, чего не мог больше никто в этом доме. Она знала это и ела свою порцию. Авель сидел над тарелкой с выражением существа, которому подсунули задачу без инструкции. Трапеза за общим столом с людьми — впервые. Он брал еду осторожно, будто пробуя незнакомый механизм. Анна без слов подвинула к нему миску — жест, в котором читалась тихая благодарность за протянутую руку в лесу. Авель посмотрел на миску, потом на неё. Кивнул. Взял. Ян и Дмитрий — рядом, не напротив. Ян что-то негромко бросил, Дмитрий коротко кивнул. Ни холодного напряжения, которое стояло между ними на пути в Оксфорд, ни жетона Павла, который Дмитрий перебирал в те первые дни. Будто между ними произошло что-то без свидетелей — негромкое, тяжёлое, закрывшее старый счёт. По сюжету их разговор должен был случиться сейчас, в усадьбе Романова перед камином и в окружении отряда. Но сценарий давно треснул по швам. Нина перестала этому удивляться. Каин сидел рядом с Ниной. Ел без спешки, почти механически. Лестер бросил в его сторону шутку про «ангельскую диету» — Каин не ответил, только чуть приподнял бровь, и Лестер тут же переключился на Ника. Каждый раз, когда он тянулся за едой на столе, его предплечье скользило по её руке — и это движение, мимолётное, почти случайное, оставляло на коже жар, который не остывал. Ела и чувствовала его рядом каждой клеткой. Передышка. Последняя перед тем, что начнётся завтра.

***

Юлианна убрала со стола. Аглая задремала у печи, волчица свернулась у её ног — белый клубок на тёмном ковре. Отряд расходился по комнатам. Голоса стихали, двери закрывались одна за другой. Усадьба вздохнула и замерла. Нина подошла к окну в большом зале. Ян занял соседнее — незажжённая сигарета крутилась между пальцами. За стеклом — красное небо, тёмный лес и ничего живого. Села на подоконник рядом. Намеренно. Ян продолжил крутить сигарету — большой и указательный палец, размеренно, как метроном. Голос прозвучал негромко и сухо: — Ты понимаешь, что происходит? — Понимаю. — Лэйн должна дойти до конца. Чего бы это ни стоило. Провести её может только Каин. За окном что-то мелькнуло между деревьями — быстрое, скрюченное. Заражённый. Прошёл мимо, волоча ногу. Ян даже не повернул головы. Нина сглотнула. Слова, которые она знала сама, но ни разу не произносила вслух, теперь стояли перед ней как стена. — И я — помеха. Ян не отрицал. Повернулся. Шрам на его щеке в свете догорающего камина казался глубже. В тёмных глазах залегла усталость, и под ней — что-то похожее на уважение. — Я не угрожаю. Говорю правду — времени на игры нет. Лэйн должна войти в резонанс со своей силой полностью. Если он разрывается между вами — она не дойдёт. Сигарета остановилась. Зажал её между пальцами и убрал в карман пальто. — Я сделаю всё ради этого. — Он помолчал, и в этом молчании было что-то тяжелее слов. — Баал должен быть уничтожен. Без вариантов. Нина смотрела на его руки — без перчаток, с потемневшими от холода костяшками. Руки, которые не чувствуют прикосновений. Руки, которыми он пришивает чужую кожу к своим ранам. Если кто-то в этом доме знал цену жертвам — так это он. — Ты говоришь это мне, потому что думаешь — я не отступлю. Ян посмотрел ей прямо в глаза. И его лицо на мгновение изменилось — жёсткие линии смягчились. Она поняла: он видит в ней не препятствие. — Я говорю, потому что ты уже сама всё решила. И когда придёт время — путь назад будет там, где всё началось. Когда общая цель будет достигнута, ты почувствуешь. Тебя позовёт то, что ты помнишь оттуда. Из своего мира. Сказанное легло внутрь глубоко. Исходная точка. Листья под ногами, холодный осенний воздух, телефон в руке — другой мир, другая жизнь, другая она. Начало, которое она носила в памяти все эти месяцы, как камень в кармане — всегда на месте, всегда ощутимый. — Откуда ты всё это знаешь? Ян едва заметно приподнял уголок рта — почти улыбка. — Не только бессмертные умеют наблюдать. Поднялся. Пальто шевельнулось тёмной тканью в тусклом свете камина. Ушёл в глубину коридора, и его шаги растворились раньше, чем Нина успела выдохнуть. Осталась на подоконнике. Слова засели внутри — заноза, которую уже так просто не вытащить. Холодный расчёт, который зрел в ней с того вечера, когда она рассказала Каину всё, сделал ещё один шаг. Сквозняк в закрытой комнате — не видно, но кожа чувствует.

***

Нина поднялась на второй этаж. Коридор был узким, с низким потолком. Доски скрипели под каждым шагом. Керосинка на стене бросала жёлтое дрожащее пятно, от которого тени вытягивались и плыли по стенам. Комната — маленькая, с окнами во двор. Кровать в центре, стул, тумбочка с потрескавшимся лаком. Сняла куртку, повесила на спинку. Скинула ботинки — половицы обожгли ступни теплом. Руки подрагивали — от холода, от всего, что скопилось за этот день. Каин вошёл следом. Закрыл дверь. Тихий щелчок замка, и комната стала их. — Как твои раны? — спросила она, не оборачиваясь. — Твоя забота приятна, — он сел на край кровати, откинулся на руки. — Но тело бессмертных крепче, чем ты думаешь. «Вот же высокомерный…» — Нина подумала, и сама себе улыбнулась, вспомнив, что при контакте глаз он считывает. Каин чуть наклонил голову, уголок его рта дрогнул — поймал. Он лёг. Подвинулся, оставляя место. Протянул руку ладонью вверх. — Иди сюда. Устроилась рядом, и его руки сомкнулись вокруг неё сразу — жадно, крепко. Ладонь на затылке, пальцы в волосах, медленное движение: заправил прядь за ухо, провёл костяшками по щеке, задержался на линии челюсти. Нина уткнулась лицом ему в грудь, вдыхая то, что за месяцы стало необходимым, как воздух, — ладан, ветер, тепло его кожи. Под щекой — удар сердца. Ещё один. Чуть быстрее, чем тот ровный ритм, к которому она привыкла. Его подбородок лёг на макушку. Большой палец рисовал медленные круги на её затылке — невесомые, от которых веки наливались тяжестью. Второй рукой прошёлся по её позвоночнику — пальцы скользили сверху вниз, и каждый позвонок отзывался, как клавиша. Она выгнулась навстречу его руке — непроизвольно, всем телом. Он замедлился на пояснице, задержался. Затем очертил полукруг по коже над поясом штанов, где свитер задрался и открыл полоску тела. Ей захотелось придвинуться ещё ближе, исчезнуть, раствориться целиком, но она заставила себя дышать ровно — вдох, выдох, его запах, его кожа, его руки. Тишина. Потрескивание дров внизу, далёкий скрип дома под ветром, мерное дыхание. Веки тяжелели. Мысли теряли чёткость — растворялись в тепле, в ритме его пульса под её щекой, в медленных кругах на затылке, которые убаюкивали вернее любого снотворного. Она проваливалась — медленно, мягко, слой за слоем, — и на границе сна ещё чувствовала его руку на пояснице, его дыхание в волосах, горячее, мерное… И тогда — лёгкий зуд под кожей. Тонкий, почти приятный — электрический разряд побежал от затылка вниз по позвоночнику. Веки дрогнули. Мурашки поднялись по рукам, по шее — не от холода, не от прикосновения. Откуда-то изнутри, из места, где обычно зарождается тревога. Воздух в комнате стал чуть плотнее. Чуть тяжелее. Едва уловимо. Голос. Из самого нутра. Её собственный тембр, её интонации. Но очищенные от всего человеческого: от сомнений, от страха, от самоиронии. Голос, отполированный до хирургической остроты. Финальные слова — без шифра, без масок. Тот, кто говорил, больше не считал нужным прятаться. «Механизм сломан. Лэйн не войдёт в резонанс без связи с ним. Этой связи нет. Из-за тебя. Ты это знаешь». Нина лежала с распахнутыми глазами. Потолок в пятнах сырости, балка наискосок. Каин рядом — его дыхание глубокое, ровное. Рука на её плече — тяжёлая, весомая. Его тело тянулось к ней даже во сне. Она не оттолкнула голос. Впервые за все месяцы в этом мире — не оттолкнула. Лежала и слушала, как чужие слова ложатся на то, что она и без них знала. Лэйн нужна связь с Каином. Та самая, каноничная, которую Нина перерезала своим присутствием. Баал сможет выжить и выйти из своей темницы. Все, кто дышит в этом доме, умрут. Нащупала крест на груди. Металл нагрелся от них обоих. Каин повернулся, не просыпаясь. Его рука соскользнула с плеча, нашла её талию, притянула ближе. Неосознанное движение тела. Лежала, слушая его дыхание. Внутри что-то сдвигалось — неостановимо, необратимо. Ещё без имени. Ещё без формы. Но уже с острыми гранями.

***

Выскользнула из его рук осторожно. Он не проснулся или позволил уйти. Спустилась по лестнице босиком, ступая по краю ступеней, где доски не скрипели. Гостиная была пуста. Камин догорал — угли подёрнулись серым пеплом, и от них шёл тусклый оранжевый свет, который не дотягивался до углов комнаты. Тени стояли неподвижно, плотные, отлитые из чёрного воска. Воздух пах остывшим деревом и прогорклым жиром от свечи, которую кто-то забыл потушить. Скрипнула дверь. Юлианна вышла из кухни — кружка воды в руке, шаль сползла на одно плечо. Лицо сонное, усталое. Увидела Нину — чуть удивилась, но не испугалась. — Не спится? — Нет. — Бывает. Ребёнок тоже не даёт. Пинается с вечера. Юлианна поставила кружку на стол. Потёрла поясницу. Привычный жест — такой простой и жизненный посреди теплого дома, за окном которого горело красное небо и бродили мертвецы. — Когда роды? — спросила Нина, потому что нужно было говорить о чём-то нормальном. О чём-то, что ещё имело смысл. — Через две недели. Может, раньше, — Юлианна усмехнулась. — Он торопится. Или она. Не знаю пока. Подняла кружку. Отпила. И остановилась. На полушаге, посреди движения. Кружка зависла у рта. Лицо — то же самое, усталое, живое, с тёмными кругами под глазами. Но мышцы вдруг обмякли, будто из-под кожи вынули каркас. Плечи опустились. Шея качнулась неестественно, как у куклы с перерезанной нитью. Зрачки расширились, заполнив радужку до краёв, и стали чужими. Мёртвыми. Стеклянными, как у чучела в витрине. Воздух вокруг неё сгустился, отяжелел, и у Нины тут же заложило уши — давление, от которого в переносице вспыхнула тупая боль. Губы Юлианны раздвинулись. Звук, который вышел из её горла, не был голосом. Скрежет — влажный, тяжёлый, будто что-то огромное и мокрое продиралось сквозь слишком узкий канал, раздирая стенки на ходу. Звук шёл не из рта — из грудной клетки, из живота, где внутри неё лежал ребёнок. Горло было только трубой, и эту трубу рвало изнутри. Связки вибрировали на частоте, от которой кожу на руках стянуло в один удар: каждый волосок встал, по спине хлестнула ледяная волна, сводя лопатки. «Одна… секунда… молчания… в нужный момент… Это всё… что нужно». Слова выходили по одному. Каждое — отдельная судорога горла. Между ними — мокрый щелчок, будто язык прилипал к нёбу и отрывался с усилием. Последнее слово вышло с хрипом, и из уголка рта девушки скатилась тонкая нитка слюны. Юлианна моргнула. Зрачки стянулись обратно. Кружка опустилась. Она поставила её на стол — аккуратно, привычно. Посмотрела на Нину обычными глазами. — Спокойной ночи. Развернулась. Пошла к двери. На третьем шаге остановилась и положила руку на живот — ребёнок толкнулся. Она улыбнулась — мягко, рассеянно. Вышла. Не помнила ничего. Нина вцепилась пальцами в край стола. Костяшки побелели. Сердце колотилось в горле, в висках, в запястьях — везде, где была тонкая кожа. Во рту — привкус меди, кислый, железный. Ноги подкашивались. Она не закричала. Не побежала. Стояла и дышала — вдох через нос, выдох через рот, — и считала удары пульса, чтобы не сломаться окончательно. Использовал чужое тело, чтобы передать одну фразу. Одну. Ему хватило одной. Нина разжала пальцы. Посмотрела на свои трясущиеся руки — белые, с красными отметинами от края стола. Сжала их в кулаки, разжала, сжала снова. Нужно двигаться. Просто двигаться. Пошла к ванной. Маленькая комната в конце коридора — кафель, ржавый кран, зеркало в деревянной раме с облупившейся краской. Открыла воду. Ледяная струя ударила в ладони. Наклонилась. Плеснула в лицо — раз, другой, третий. Вода стекала по подбородку, капала на грудь, и холод бил по нервам, как пощёчина. Хорошо. Так лучше. Так реально. Выпрямилась. Подняла голову к зеркалу. В нём не было комнаты. Стекло помутнело — от краёв к центру, будто на него дыхнули изнутри. Поверхность подёрнулась рябью как вода, в которую бросили камень. Отражение Нины растворилось, размылось, исчезло. Вместо него — красный дым. Густой. Тягучий. Клубящийся, как жидкость, которая не подчиняется гравитации. Дым заполнил всё зеркало, и от него пошёл жар — через стекло, через воздух, через пространство, которого не должно было быть. Сера. Горелая плоть. И что-то тошнотворно-сладкое как цветы на похоронах. Желудок поднялся к горлу. Фигура проступила в дыму. Массивное тело с мертвенно-белой кожей, натянутой поверх мышц, как саван поверх мяса. По коже тянулись алые борозды: следы собственных когтей, нанесённые не от безумия, а от вечности. Огромные руки — с длинными загнутыми когтями цвета потемневшей кости, с вывернутыми суставами — висели чуть впереди тела, раскрытые, будто он только что выпустил что-то из хватки. Красные волосы — длинные, ниже пояса, тяжёлые, влажные — свисали по обе стороны лица. Рога — огромные, изогнутые, тёмные у основания и бледные на концах. Белая ткань прикрывала лицо — от рогов до подбородка. Бурые пятна расползались по ней, как плесень, которая продолжала расти. Видна была только нижняя часть: подбородок, челюсть и рот. Широкая улыбка как трещина. Зубы крупные, острые, неровные, жёлтые у дёсен. Цепи. Ржавые, с массивными звеньями на запястьях и лодыжках. Каждое звено впивалось в мёртвую кожу, оставляя борозды. Скован. В красном дыму, в вечности. Не мог выйти. Не мог коснуться. Фигура подняла голову. Плавно, нечеловечески — как марионетка, которую тянут за одну нить. Ткань на лице сползла ниже. Улыбка обнажилась полностью. Между зубами — темнота, которая имела глубину и вес. Ему не нужно было говорить. Теперь просто показывал себя. Давал увидеть, кто стоял за шёпотом. За каждым холодным решением, к которому он вёл её все эти месяцы. Вот я — тот, с кем ты торгуешься. Нина не закричала. Но тело уже не принадлежало ей. Колени подогнулись, руки онемели от запястий до локтей, и она почувствовала, как пальцы разжимаются сами — словно кто-то перерезал сухожилия. Желудок выкрутило — горячо, кисло, и она едва удержала рвотный позыв, сглотнув воздух, который обжёг горло. Ступня поехала по мокрому кафелю. Рука вслепую нашла дверной косяк — пальцы впились в дерево, и щепка вонзилась под ноготь, резкая боль прошила руку до локтя. Боль помогла. Вытащила из оцепенения, как пощёчина из обморока. Нина развернулась — спиной к зеркалу, спиной к тому, что улыбалось в красном дыму, — и выбежала. Зеркало за её спиной снова стало зеркалом. Пустым. Мокрым. Обычным.

***

В коридоре первого этажа ждала белая волчица. Жёлтые глаза — спокойные, немигающие. Зверь развернулся к выходу, не оглядываясь. Нина вышла за ней на крыльцо. Босые ступни ударились о ледяные доски, и холод прошил ноги насквозь — от подошв до коленей, острый, жалящий. Ночной воздух влетел в лёгкие — чистый, морозный, после серы и сладкой гнили ощутившийся как первый вдох после удушья. Пальцы на ногах свело мгновенно. Снег на ступенях обжигал, и Нина чувствовала каждую трещину в дереве, каждый ледяной кристалл под голой кожей. Волчица замерла на границе двора и леса. Белая шерсть светилась на фоне тёмных стволов — как знак, как метка, как дверь, в которую нужно войти. Стояла на крыльце босиком, обхватив себя руками. Тело трясло — от холода, от адреналина, от страха. Внутри всё кричало: иди. Ян сказал — путь будет там, где всё началось. Волчица ждёт. Но она не сделала шаг. Темнота. Лес дышал. Где-то далеко — низкий вой, не волчий, не человеческий. Красное небо над кронами пульсировало, и тени между деревьями двигались слишком плавно для ветра. Понимала, что нужно сделать: умом, расчётом, той частью себя, которая отвечала за аналитику и закрывала убыточные проекты, не моргнув. Но ноги не шли. Наверху, на втором этаже, на кровати в маленькой комнате лежал тот, от кого она не могла уйти. Пока не могла. Волчица подождала. Потом развернулась и беззвучно ушла в лес. Одна. Нина попятилась к двери. Закрыла её за собой, прислонилась спиной и сползла вниз — медленно, по сантиметру, пока не села на пол. Ноги жгло от холода. Руки тряслись. Крест на груди горел. Она прижала его ладонью, и металл обжёг кожу теплом — его теплом, которое никуда не делось. Закрыла глаза. Дышала.

***

В гостиной горели только угли. Красные отблески ползли по стенам, по потолку, по белым перьям крыльев, сложенных вдоль спины. Авель сидел у камина. Смотрел на неё — без удивления, без вопроса. Он видел, как она выходила во двор. Знал, что вернётся. Нина поднялась с пола. Подошла. Села на скамью напротив. Между ними — полоска тёплого света от углей. — Ты рассказала ему, чем всё закончится. Голос тихий, ещё не окрепший после лабораторного забытья. Он видел какие-то фрагмент их разговора. Нина не понимала, сколько именно. Не подтвердила, не опровергла. — Что ещё ты видел? Авель чуть наклонил голову. Свет от углей прошёлся по шраму на его щеке — маленькому, аккуратному, старому. — Достаточно. Контракт с Баалом. Условие. То, что ты знаешь про это условие. — И? Его глаза — серые, с голубым ободком — встретили её. Привычная высокомерность была на месте, но за ней проступало что-то новое. Тяжесть. Тяжесть от полученного знания, с которым не знаешь, что делать. — И то, что ты уже решила. Выдержала. Не отвела глаз. — Ты собираешься ему рассказать? Авель помолчал. Угли в камине просели с тихим треском. Искры взлетели — красные, яркие, — и погасли. — Нет. Это не моя история. — Тогда зачем этот разговор? Закрыл глаза. Развернулся к камину — медленно, всем корпусом, крылья шевельнулись и снова замерли. — Потому что ты знаешь цену. Знаешь — и всё равно заплатишь. Нина поднялась. Колени дрожали. Пальцы нашли перила лестницы, и дерево под ладонью ощущалось единственной надёжной вещью в мире. Каждая ступенька скрипела. Каждый скрип отдавался в рёбрах. Вошла в комнату. Каин лежал — неподвижно, с закрытыми глазами, с раскинутой рукой на том месте, где осталась вмятина от её тела. Его запах на ткани — ладан, ветер. И от этой картины ужас начал отступать — неохотно, как вода, оставляя на берегу всё, что принесла. Легла рядом. Осторожно, стараясь не тревожить. Глянула на его лицо — резкие черты, платиновые волосы, разбросанные по подушке. Одна прядь упала на лоб, пересекла бровь. Нина протянула руку и замерла. Пальцы зависли в сантиметре от его кожи. — Ты слишком громко думаешь, — произнёс Каин, не открывая глаз. Голос низкий, хриплый. — Если хочешь что-то сделать — делай. Она убрала прядь. Кончики пальцев прошлись по его виску — лёгким, почти невесомым касанием. Кожа горячая. Пульс под пальцами — ровный, сильный. — Куда ходила? — Подышать свежим воздухом. Его веки поднялись. Голубые глаза — ясные, без тени сна. Он ждал. И в них — тот самый прицел, который она видела однажды: признание про Донован. Когда он знал, что она солгала. Та же точность. Та же тяжесть. И то, что за ней последовало — ночь, его руки, зафиксированные запястья, темп, который принадлежал только ему, — всё это сейчас висело между ними. — Мы уже проходили такой разговор. Не угроза — напоминание. И обещание. Нина легла ближе — лицом к нему, так близко, что его дыхание ложилось ей на губы. Его рука нашла её талию — тяжёлая, горячая, собственническая. Притянул. Её бёдра прижались к нему, и жар его тела пробился через ткань сразу — густой, плотный, от которого перехватило дыхание. Ладонь прошлась по её спине — вниз, до поясницы, — и там замерла, пальцы чуть вдавились в кожу. Его губы коснулись её лба и сместились к виску, к уху. Дыхание, с уловимой задержкой на выдохе, обожгло мочку. — Врёшь, — выдохнул он ей в ухо, и от этого слова всё тело прошило током до низа живота. Закрыла глаза. Его рука не отпускала. Его тело — всё, целиком — прижимало её к себе. Она лежала в его объятиях, ещё чувствуя на коже холод крыльца, ещё видя за закрытыми веками оскал из красного дыма, — и именно здесь, между ужасом и теплом, лежала линия, которую необходимо переступить.