Последний бой и падение в бездну

Май 2024 года. Зона проведения специальной военной операции. Донецкое направление. Виктория ненавидела запах сгоревшей проводки и сырой земли пополам с тротилом. Этот запах въелся в ноздри за последние полгода так, что даже во сне она чувствовала его. Сейчас она лежала на спине в неглубоком придорожном кювете, прижимая к груди раненого пацана. Лейтенант, совсем зелёный, только из училища, двадцати ещё нет. Зовут Костя. Она даже имени его толком не запомнила — позывной «Кекс» только. — Тихо, тихо, Кекс, — шептала она, зажимая ладонью рану на его плече. — Сейчас отползём, там наши, медик подойдёт. — Вика... — парень хрипел, трясся. — Нога... я ногу не чую... — Да плевать на ногу, голову не оторвало — и ладно. Вокруг свистело. Прилёт был жёсткий. Их группа нарвалась на засаду, когда заходили на эвакуацию. Виктория — сержант, позывной «Вета», штатный медик отряда — вытаскивала третьего по счёту. Рюкзак за спиной весил тонну: медикаменты, вода, её личные вещи, смена одежды — всё с ней, как всегда. — Отходим! — заорал командир откуда-то слева. — Вета, ты где?! — Здесь! — рявкнула она. — Кекс у меня, ранен! — Бросай его! — крикнул кто-то, но она даже не обернулась. Не бросит. Никогда не бросала. Виктория была невысокой, но жилистой. Длинные светлые волосы всегда убраны в тугую косу — ни одному дураку не вцепиться. Камуфляж сидел на ней мешком, потому что женских размеров не было, подогнала как смогла. Поверх бронежилета — чёрная зип-худи, видавшая виды, с потёртой молнией. Удобно: расстегнул — и доступ к аптечке, застегнул — теплее. На поясе — кобура с ПМ. Макаров, старый, надёжный. 16 патронов в магазине плюс один в стволе, еще 20 запасных россыпью в кармашке разгрузки. Она умела стрелять. Мастер спорта по пулевой, между прочим. Стрельба была её любовью, её медитацией, её талантом. — Вета, уходи! — снова крик. Она уже приподнялась, волоча Кекса за лямку броника, когда услышала этот звук. Свист, от которого холодеет внутри. — Мина! — заорала она. И вместо того чтобы упасть и закрыть голову руками, она рванула вперёд. На Кекса. Закрыла его собой. Пригнулась, вжалась, зажмурилась. Грохот обжёг спину. Боль пронзила всё тело, а потом исчезла. Вместо неё пришла тишина. Абсолютная, ватная, страшная тишина. «Вот и всё», — подумала Виктория. «Глупо. Так глупо. Даже попрощаться ни с кем не успела. Мама... папа... сестрёнка... И Чак... Господи, Чак... Кто будет кормить Чака?» Собака. Дурацкая дворняга, которую она подобрала щенком ещё до войны. Чак. Огромный лохматый дурак с ушами-лопухами, который встречал её каждый раз, когда она приезжала в отпуск, виляя хвостом так, что задняя часть тела ходила ходуном. Фотография Чака лежала у неё в нагрудном кармане, рядом с помадой — дешёвой, вишнёвой, чтобы хоть иногда чувствовать себя девушкой. «Кто ему теперь даст колбаски?» — пронеслось в голове перед тем, как сознание окончательно погасло. --- Она очнулась от того, что пахло... мхом. И сыростью. И чем-то сладковатым, цветочным. Виктория открыла глаза. Сверху было небо. Но не то серое, низкое, дымное небо, к которому она привыкла. А чистое, синее, пронзительное, как на картинке в туристическом буклете. И по нему плыли пушистые белые облака, такие идиллические, что хотелось засмеяться. Она села резко, рывком, привычным движением схватившись за кобуру. Пистолет был на месте. Пальцы проверили: патроны есть. Огляделась. Лес. Не тот жидкий лесок прифронтовой полосы, где каждое дерево изрешечено осколками. А настоящий, дремучий, древний лес. Стволы в три обхвата, кроны уходят в небо, папоротники в рост человека. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву золотыми столбами. — Ни хрена себе, — сказала Виктория вслух. Голос прозвучал глухо. Во рту пересохло. Она встала, поморщившись — тело болело, но странно, как после хорошей тренировки, а не после взрыва. Провела рукой по спине. Бронежилета нет. Разгрузки нет. Только её старая чёрная худи (с обгоревшим краем!), камуфляжные штаны, берцы. А за спиной — рюкзак. Её старый, потрёпанный тактический рюкзак, «штурмовой», как она его называла. Тот самый, с которым она заходила на ротацию. Он был при ней. Виктория стянула рюкзак, расстегнула молнию. Заглянула внутрь. — Ну, здравствуй, моё приданое, — хмыкнула она. В рюкзаке было: · Сменка: свернутые джинсы (синие, потёртые, любимые), спортивные штаны «Адидас» (подделка, купленная на рынке за 800 рублей), серая футболка, чистое бельё, носки (пять пар, одна дырявая). · Зарядка для телефона (пауэрбанк на 20 000, наполовину заряженный). · Бутылка воды (почти полная). · Сэндвич в фольге, который ей сунула повариха тётя Зина перед выходом. Она развернула — хлеб засох, но есть можно. · Пачка чипсов. «Лейс», зелёные, со вкусом сметаны и зелени. Нетронутая. Она берегла их как память о мирной жизни и съедала по чипсине в особо тяжелые дни. · Помада — тот самый вишнёвый блеск. · Маленькое зеркальце (в пудренице). · Расчёска-щётка. · Фотография. Одна-единственная. Мама, папа, младшая сестра Катька (ей сейчас четырнадцать) и Чак. Чак сидит в центре, высунув язык, идиот счастливый. Фотка сделана во дворе, года два назад, ещё до войны. Все живые. Все улыбаются. У Виктории защипало в носу. — Так, — сказала она жёстко. — Прекратить раскисать. Она убрала фотографию обратно в карман худи, туда же сунула помаду. Встала, прислушалась. Тишина. Только птицы поют. И где-то далеко — вода журчит, ручей. — Не похоже это на Донбасс, — пробормотала она. — Совсем не похоже. Она достала телефон. Старенький «Сяоми», в противоударном чехле, экран разбит ещё с прошлого месяца, но работает. Включился. Сети нет, конечно. Заряда — 63 процента. Виктория нажала на фотографии. Пролистала до последней — видео, где Чак гоняется за мячом во дворе, а Катька хохочет за кадром. — Ладно, Чак, — сказала она, убирая телефон. — Мамка вернётся. Обязательно. Она закинула рюкзак на плечо, проверила пистолет (передёрнула затвор, поставила на предохранитель), поправила кобуру и пошла на звук воды. Выйти к ручью, определить направление, найти людей. Базовая тактика выживания. Она понятия не имела, куда попала. И что самое страшное — реальность вокруг была слишком... настоящей. Слишком яркой. Слишком чистой. Слишком сказочной.