Глава 1

Глава 1

«Как же порой хорошо осознавать, что настроение самого близкого тебе человека не зависит от тебя, ведь иначе легче было бы просто застрелиться, честно говорю тебе.

Ты куда?

Пистолет искать.» Что если точка невозврата уже наступила, но ты просто отказываешься это принять, зачем-то надеясь на что-то? Что если игра уже проиграна, но ты зачем-то сидишь на поле боя с закрытыми глазами, рассчитывая на то, что откроешь их, встанешь, и все начнётся заново? Что если ты уже умер, но просто не хочешь осознавать это? Это было началом новой истории, а может, и концом старой, который Гермиона Грейнджер также старалась игнорировать. Слово, выжженное клинком Беллатрисы Лейстрейндж, словно живое, алело на бледной коже, не желая заживать и являясь немым укором, ежедневным напоминанием из прошлого. Оно не было магическим — по крайней мере, целители не находили в нём ни следа тёмной энергии. Это был просто шрам. Обычная, грубая, намертво зажившая ткань, которую Беллатриса оставила ей на память. И в этом крылась самая страшная ирония: Гермиона Грейнджер, лучшая ведьма своего курса, не могла избавиться от обычного послеоперационного рубца. Магическая медицина, способная отращивать кости за ночь, была бессильна перед семью буквами, вырезанными лезвием, которое перед этим, кажется, даже не протирали. Целители в Мунго, куда Гермиона тайно пришла через месяц после войны, только разводили руками. «С таким сталкиваемся впервые, мисс Грейнджер. Обычно мы сводим шрамы за один сеанс. Но этот… он как будто не хочет уходить. Словно считает, что имеет право здесь быть». Годы, казалось, не имели над ним власти: ни единого намёка на угасание, будто вырезано оно было лишь вчера. Оно не болело — и в этом была своя, изощренная жестокость. Боль можно было перетерпеть, забыть. А это просто было. Гермиона, подавив разочарованный вздох, который больше походил на сдавленный стон, натянула рукав кофты как можно ниже, скрывая метку, словно носила ее с собой, как клеймо преступника. Она нерешительно двинулась по аллее, ведущей к общежитию, и каждый шаг отдавался в висках глухим эхом. Шрам никогда не причинял физической боли после той злополучной ночи в поместье Малфоев. Но и заживать он не собирался, повергая её в состояние тихой, умопомрачающей растерянности. Впервые в ее жизни что-то оказалось за гранью её понимания, неподвластным её знаниям, библиотеке, логике. Магия, которая не подчинялась правилам, была для неё хуже любой темной силы — она была абсурдом. А с абсурдом нельзя было договориться. Бессонные ночи над книгами сменились лихорадочными днями, а затем всё это переросло в навязчивый, страстный интерес к магическим артефактам. Древние амулеты, зачарованные безделушки, способные одним своим видом сдвигать горы — эти неразгаданные тайны манили её, вырывая из послевоенной апатии и безоговорочно определив дальнейший путь, которого она до того момента не видела. Это был побег. Побег в мир сложных, но понятных механизмов, где у всего была причина, структура, история. Или, как шептала ей на ухо подлая, логичная часть сознания, — изощренная форма капитуляции. Стокгольмский синдром в чистом виде. Там, в подвале, тёмная магия оставила на ней своё клеймо. А теперь она, жертва, искала общества самых опасных, самых непредсказуемых её воплощений, как будто пыталась доказать себе, что может с ними справиться. Или — что ещё страшнее — найти в них оправдание той боли, что стала частью её самой. Мира, где не было предательства друзей, не было пустых взглядов родителей, не было этого вечного, ноющего чувства вины, что съедало её изнутри. Изучение их природы, мест обитания и скрытых механизмов казалось чем-то близким, дарящим призрачное умиротворение, хрупкую иллюзию безопасности и контроля, которые так нещадно вытекали сквозь её дрожащие пальцы, словно песок. Она пыталась приручить монстра, который её покалечил, и в этом стремлении была своя, извращённая, болезненная логика. Однако обезвреживать их, исследовать опасные локации, снимать тёмные заклятия — к этому она была не готова. Гарри и Рон, как бы девушка ни уговаривала их, наотрез отказывались присоединиться к ней в качестве авроров, объясняя это пресыщением тёмной магией и смертельным риском. Гермиона понимала их: Рон, вероятно, с головой окунётся в семейную жизнь, а Гарри… с него достаточно. Ему нужен был покой, которого он никогда не знал. С окончания войны прошёл всего год, но он казался вечностью — тяжелой, свинцовой. Вопрос о напарнике разрешился внезапно. Кингсли направил ее в отдел по обезвреживанию тёмных артефактов, где все работали в парах. «Золотую девочку», конечно же, приняли безоговорочно. Оставалось решить вопрос с напарником — с тем, кто будет видеть ее каждый день, кому придется доверять свою спину.

— Я больше не могу, — устало выдыхает Рон. Сентябрь тысяча девятьсот восемьдесят восьмого. Дождь хлещет по палатке. Они сидят втроём, смотрят друг на друга, и никто не говорит ни слова. — Знаю, — Гарри сидит на ступеньке, сцепив руки, лежащие на коленях. На скулах выступила щетина, волосы отросли, а под глазами залегли мешки. Рон смотрит на него. Потом на неё. И вдруг начинает смеяться — так, будто услышал самую глупую шутку на свете. Она смотрит на него круглыми глазами, незаметно щипая себя, чтобы исключить возможность галлюцинаций от постоянного недосыпа, голода и напряжения. Гарри поднимает голову, смотрит с недоумением, но через секунду тоже улыбается. — Пошли, — усмехается Рон, поднимаясь. Она не спрашивает куда. Просто встаёт следом. Гарри — за ними. Дождь — стеной. Тёплый, осенний, такой неправильный для войны. Палатка позади, лес вокруг, грязь под ногами. Они останавливаются посреди поляны. Практически синхронно поднимают головы к небу и закрывают глаза, шумно выдыхая. Она чувствует, как капли бьют по лицу, как вода стекает по шее, за воротник, по спине. Как внутри, там, где только что была пустота, появляется что-то тёплое — не счастье, нет, просто... тишина. Она открывает глаза и смотрит на них. Рон стоит с закрытыми глазами, раскинув руки в стороны, и улыбается. Гарри — тоже. Его лицо расслабленное, и на нём — то самое выражение, которое она видела тысячу раз. Как тогда, в Хогсмиде, когда она прыгнула в лужу, обрызгав его с ног до головы. А он стоял и улыбался, поджимая губы, что выходило у него довольно чудно. Она смотрит на них. Потом на лужу перед собой. И прыгает. Вода разлетается во все стороны. Рон орёт, открывая глаза. Гарри смотрит на неё — с тем же выражением, поджимая губы. Она стоит в луже, мокрая, грязная, уставшая до смерти, и смеётся. — Да пошло оно всё, — говорит она. Рон смотрит на неё секунду. Потом переводит взгляд на Гарри. И вдруг тоже прыгает в лужу, окатывая всех троих с головы до ног. — Да пошло! — орёт он, разбрызгивая воду ногами. Гарри стоит, смотрит на них, качая головой. А потом просто шагает в лужу, не разбегаясь, не прыгая. Входит, как будто это самое логичное место на земле. — Да пошло, — тихо говорит он, и улыбается. Они стоят втроём в этой дурацкой луже, мокрые, грязные, и смеются. Она смотрит на них и чувствует, как внутри разливается то самое, забытое тепло. Знает, что это не может длиться вечно. Что скоро они вернутся в палатку. Но сейчас — в эту секунду — они просто стоят в дурацкой луже под дурацким дождём. И этого достаточно.

Воспоминания глушат нынешнюю боль, заменяя своей, менее реальной. Гермиона моргнула. Вокруг была серая аллея. Дождь только что кончился. А Гарри и Рона не было рядом уже два года. Ноги сами, будто повинуясь внутреннему компасу, свернули на тропинку вдоль обрыва на самом конце аллеи. Судя по зарослям и отсутствию людей вокруг, здесь никто не ходил, все скрывали разросшиеся бесформенные кусты, а ей так было и лучше. Одиночество было её единственным верным спутником. Начался дождь, тёплый, почти летний. Руки невольно сняли крабик, который девушка стала носить лишь после мимолётной фразы Рона о неудобстве её волос, с волнистых прядей. Лицо само упало в парадоксально холодные для такой погоды ладони, словно его обладательница старалась спрятаться от этого треклятого мира. Закрыть глаза и проснуться. В своей комнате. Пойти в первый класс, где еще нет магии, войны, этого. Тело, которое порой казалось ей чужим, легло на скамью, Гермиона закрыла глаза. На лицо падали крупные, тяжёлые капли дождя, стекая по горлу, но сейчас ей было абсолютно плевать на всё. Наверное, стоило идти, пока она не испортила новые темно-серые кеды, купленные специально для стажировки и практики в лесу. Как же досталось бы ей от отца, увидь он ее здесь в таком виде. Семья... очередная и совершенно отличная от остальных проблема, о которой Гермиона старалась не думать, запечатывая эти мысли в самую дальнюю, тёмную комнату своего сознания. После окончания войны девушка разыскала родителей в прибрежном городке в Австралии, обратилась в Мунго, но полностью память вернуть так и не смогли. Как бы ни старались колдомедики до сих пор, Джин и Дэниел Грейнджер по-прежнему помнили лишь то, что их дочь пошла в третий класс. И это стало отдельным гнилым мирком внутри неё, вливающимся в общий поток неконтролируемой ненависти к себе. Внезапно, под пальцами, скользнувшими по рукаву — неосторожно, машинально — рубец дрогнул. Не болью — холодом. Таким же леденящим, как улыбка Беллатрисы, склонившейся над ней, как её дыхание, пахнущее металлом и безумием. На секунду в ушах вновь зазвенел её хриплый, раздирающий смех, а в ноздрях ударил едкий, непереносимый запах пыли, страха и крови Малфой-мэнора. Гермиона резко дёрнула рукой, прерывая контакт. Фантомные ощущения рассеялись, оставив после себя лишь привычную, тупую тяжесть под кожей, словно под ней лежал кусок чужого, остывшего металла. Сердце колотилось так, будто она снова бежала километровый забег на подготовке артефакторов прошлым летом. Гермиона сделала несколько глубоких, неровных вдохов, пытаясь втянуть внутрь не только воздух, но и разбежавшиеся обрывки самообладания. Дождь, стекавший за воротник, теперь казался ледяной струей по позвоночнику. Нервная ухмылка прорезалась на лице, но вскоре схлынула, сменившись поджатыми губами — чтобы не расплакаться прямо здесь, в парке на лавочке. Хотя она и понимала, что это уже невозможно. Слишком раскачала тот внутренний маятник, за которым сама же перестала следить. Чересчур. Джинни как-то сказала: она слишком близка к той точке, откуда уже не возвращаются. Слишком близка к «солнышку» на этих дурацких качелях. Интересно, как это будет… Обрыв? Падение в тишину? Или наконец-то громкий, оглушительный треск? Гермиона резко переключилась, вскочив со скамьи так быстро, что у нее потемнело в глазах. Небрежно и резко вытерла лицо грубым рукавом кофты, активно зашагав в сторону общежития, прикрыв глаза и напевая себе под нос мотив известной только ей одной песни. Напев был бессловесным, но ритм его был резким и четким, как шаги солдата на плацу. Под этот внутренний, навязчивый марш было проще двигаться. Проще изображать человека, у которого есть цель, план, будущее и который просто промок по дороге в общежитие. Изображать Гермиону Грейнджер, блестящую волшебницу, героиню войны, а не ту пустую скорлупу, что осталась на скамейке под дождем. Пальцы, засунутые в карман джинс, нащупали гладкий, отполированный временем камушек — тот самый, что она подобрала у крыльца дома в день, когда получила письмо от Кингсли. Тогда он казался талисманом, счастливым знаком нового начала, символом того, что жизнь всё же берет свой курс. Сквозь привычную гладь чувствовалась едва заметная впадина. Если повернуть камень под светом, видна была маленькая дырка, сквозная и будто специально просверленная ветром, водой и вечностью. Когда-то, ещё до Хогвартса, в какой-то книге она вычитала, что такие камни называют «куриный бог». Якобы они оберегают от тёмных сил и исполняют желания — глупое, детское суеверие магглов, не имеющее под собой никакой магической основы, в которую она, будущая всезнайка, конечно, не верила. И всё же... Сейчас его холодные, неподатливые края впивались в ладонь, напоминая лишь о грузе обязательств, которые она на себя взвалила. Гермиона разжала пальцы, но выбросить не решилась. Даже иллюзия защиты была лучше, чем ничего. Она мысленно, с горькой иронией, делала ставки, на какой день практики произойдёт это самое «солнышко». По рассказам Кингсли, им с напарником предстояло прожить в общежитии от четырёх до семи дней — для формального знакомства и изучения местности — а после отправиться в выделенную им под исследования часть леса, которая на картах была помечена как «потенциально нестабильная». Она не хотела, чтобы её видел кто-то в таком состоянии, уж тем более незнакомый, чужой человек. Но жизнь — штука вообще несправедливая. Принципиально. Гарри как-то сказал, что ему больно видеть ее в подавленном состоянии, а Гермиона не стала спорить и объяснять что-либо. Да и незачем ему знать об этом — этому прекрасному человеку и так незаслуженно много досталось от жизни. И заваливать его своими внутренними демонами, трещинами и разломами сверх того... Но под эту «проработку» она пообещала себе потом отдельно выделить и время, и место. Когда-нибудь потом. Не сейчас. Ноги казались ватными, не слушались, и каждый шаг по мокрой тропинке давался с усилием, будто она шла против сильного ветра. Серая аллея тянулась бесконечно, деревья по бокам сливались в размытую акварельную полосу. Гермиона поймала себя на том, что считает шаги. Один, два, три... Простой механический процесс, который не даёт мыслям разбежаться. Сто двадцать три, сто двадцать четыре... Когда счёт перевалил за триста, впереди наконец показались огни общежития. Холл общежития встретил её приглушенным светом и запахом приятной сырости, свежевымытых полов и старой древесины — искусственно уютным, как декорация. Гермиона поспешно подошла к стойке, вываливая на неё все документы, включая запасные, запасные к запасным и те, что вообще были не нужны, но которые она приготовила на всякий случай, по старой, перфекционистской привычке. Забрала ключ от комнаты номер семнадцать, вполуха, сквозь гул в собственной голове, слушая монотонные и более чем очевидные инструкции по практике, размышляя над тем, насколько же абсурдной и оторванной от реальности была вся эта система. Идея сводить артефакторов и мракоборцев в одну пару могла прийти в голову только академии при Министерстве. Год раздельного обучения теории, еще один — постоянных одиночных тренировок, неделя вымученного знакомства в общежитии и полгода смертельной практики, а дальше — лишь туманная неизвестность. И всё это — не считая того, что самое главное, имя напарника, ей так и не назвали, оставив в качестве сюрприза. — Комната семнадцать, — напомнил дежурный, скользнув по ней равнодушным взглядом. — Третий этаж. Кухня и ванная в номере, уборка раз в три дня, постельное белье меняете самостоятельно. Правила на стене. Нарушение тишины после одиннадцати — штраф. Гермиона моргнула. Кухня и ванная? Она представляла себе общие душевые, как в Хогвартсе, и длинные коридоры с туалетом в конце этажа. Но Министерство, видимо, решило не экономить на тех, кто через полгода может не вернуться. От этой мысли внутри кольнуло. Звук неспешных, усталых шагов по ступенькам на третий этаж сменился громким и одиноким звяканьем ключа в скважине и жалобным скрипом открывающейся двери. Коридор третьего этажа был пуст и неестественно давяще тих. Из комнаты напротив вышел кто-то, с грохотом захлопнув дверь. Гермиона вздрогнула, машинально, рефлекторно натягивая рукав и отводя взгляд в пол и делая шаг от двери назад. Незнакомый маг, даже не кивнув, прошёл мимо, его тёмный плащ мелькнул в конце коридора. Она задержала дыхание, пока звук его отдаляющихся шагов не затих. Лишь тогда, выдохнув со свистом, который сама едва услышала, девушка вновь взялась за дверную ручку под цифрами 017. Та была холодной, как лёд. Гермиона на мгновение замерла, прислушиваясь к тишине за дверью — пустой, густой, звенящей, — а затем резко толкнула её от себя, не давая себе ни секунды на раздумья и на то, чтобы передумать. Почему-то сделать этот шаг внутрь было страшнее, чем зайти в Запретный лес ночью. Страх был знакомым, а вот это — неизвестностью. В дверном проеме сначала появилась её голова с мокрыми, темными от воды волосами, а затем уже и вся Гермиона. Она переступила порог, на мгновение задерживая дыхание, и шумно выдохнула, когда взгляд упал на единственного человека в комнате. — Нет.. — Да, Грейнджер, да.