Глава 2

Глава 2

«Знаешь, если тебя и вправду будут любить, то им будет плевать на твои

недостатки, ты будешь идеальным для них.

Я идеален для тебя?

                                                                                                                                                                                     Да.»

Малфой исчез из её жизни так же скоро, как и она из его. Их последним пересечением был зал Визенгамота. Именно там, среди мраморных колонн и осуждающих взглядов, Гарри Поттер встал и назвал Нарциссу Малфой спасительницей, а Драко — «не имевшим выбора». Его слова висели в тяжёлом воздухе, словно заклятие щита. Рон, бледный и поджавший губы, кивал, подтверждая каждое слово. А она, Гермиона, сжимая в потных ладонях заранее заготовленные пергаменты со справками о поведении, лишь смотрела на напряженный затылок Драко, думая о том, что её шрам пылает в такт пульсации в висках. Они вытащили их. Вытащили ценой своей репутации «непогрешимых героев», которая пошла трещинами после первых же газетных заголовков: «ПОТТЕР ЗАЩИЩАЕТ ПРЕДАТЕЛЕЙ?». Но Кингсли, новый министр, нуждался в жесте милосердия, как символе новой эры. И показательное прощение Малфоев, выторгованное героями войны, идеально вписывалось в эту картину. Наказание было странным, половинчатым, как и всё в этом послевоенном мире. Люциус, лишённый всего, кроме жизни и пары зарубежных вилл, отправился в изгнание. Нарцисса последовала за ним, обретя свободу в обмен на правду, которую Гарри заставил всех услышать. А Драко Малфой, благодаря обширным — слишком обширным — познаниям в Тёмных искусствах, получил уникальный шанс: отрабатывать вину, служа тому же Министерству, которое его семья пыталась свергнуть. Его назначили в программу подготовки артефакторов-мракоборцев. Направили в Академию, затем — в подразделение повышенного риска по обезвреживанию артефактов. Не как героя и не как узника, а как инструмент. Оружие, которое направили на тех же демонов, что его и создали. А теперь он стоял здесь. Не сидел, не прятался за бумагами. Стоял, опершись бедром о край столешницы, скрестив руки на груди. Будто ждал. И ждал не минуту, и не две — ждал с того самого момента, как узнал имя напарника. Гермиона всё ещё сжимала пальцами дверной косяк, но уже не чувствовала дерева. Она смотрела на него — на этого мальчишку, который когда-то смотрел, как её пытают, который стоял в полумраке гостиной Малфой-мэнора и не сделал ничего, — и не могла заставить себя сделать шаг внутрь. А он стоял и не двигался. Гермиона думала, что их история закончена. Что Малфой — просто ещё один неприятный штрих в её прошлом, как шрам на руке. Ирония была настолько чудовищной, что её разум на секунду отказался это воспринимать. Кингсли, должно быть, считал это гениальной интригой, изящным ходом, проверкой на прочность для нового поколения магов. Гарри, наверняка, узнав об этом, пробормотал бы что-то о «втором шансе». Гермиона же видела в этом лишь дьявольскую насмешку. Она же, стоя в дверном проёме и глядя на Малфоя, поняла лишь одно. Война для неё никогда не заканчивалась. Она просто ждала здесь. В этой комнате. С ним. Тишина в комнате была густой, налитой этим пониманием. Воздух не вибрировал — он застыл, как в склепе. Гермиона не знала, сколько секунд или минут прошло, пока ее взгляд, остекленевший от шока, не сфокусировался на его лице. На тех же острых чертах, том же бледном лбу и холодных глазах. — Грейнджер, — его голос был лишен интонации, ровным, как лезвие, — ты собираешься дышать? Или планируешь рухнуть на пороге для драматизма? Сам он, сняв мантию, остался в чёрных практичных штанах и серой рубашке с закатанными рукавами. Гермиона заметила, что они закатаны не до локтя, как он носил обычно в школе, а выше, до середины предплечья, открывая Метку — тусклое, уже не чёрное, но и не исчезнувшее пятно на бледной коже. Малфой не прятал её. Или ему было плевать. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по её мокрой одежде, растрёпанным волосам, остановились на её широко распахнутых глазах. В его взгляде не было ни злобы, ни насмешки. Была лишь усталая, ледяная констатация факта. — Для драматизма, — её собственный голос прозвучал настолько хрипло, что Гермиона засомневалась, что он принадлежит ей, — мне, кажется, уже предоставили пожизненную роль. Девушка не могла пошевелиться. Вся её внутренняя буря, всё отчаяние, всё ненавистное самоуничижение мгновенно кристаллизовалось в острое, ясное, животное чувство опасности. Шрам на руке отозвался не холодом — внезапным жжением. Она наконец оторвала взгляд от него, позволив глазам скользнуть по комнате. Две узкие кровати, два стола у противоположных стен. На одном — аккуратная стопка книг, пергаментов и тот самый стандартный темно-зеленый рюкзак авроров-артефакторов. Его территория была стерильно чистой. Её — пустовала, ожидая. Драко не ответил на её колкость. Он изучал её с холодным, почти клиническим интересом, как неисправный механизм. И тут до неё дошло. С ледяной, тошнотворной ясностью. Он не просто ждал — он был готов. Всё было выверено. Рассчитано. Малфой готовился к ней — не к абстрактному напарнику, а именно к ней. И теперь он наблюдал. Наблюдал, как её мир, с таким трудом собранный из осколков, даёт трещину от одного его присутствия. Он упивался этим крошечным, но абсолютным преимуществом — знанием, которое он превратил в оружие. — Ты промокла, — констатировал Малфой, словно сообщая погоду, — и едва держишься на ногах. Практика начинается завтра в семь. Было бы разумно не умирать до её начала. Воздух в лёгких наконец сдвинулся с мёртвой точки, и Гермиона сделала шаг вперёд. Не к своей кровати, а к центру комнаты, как на плацу. Мокрые ботинки оставили тёмные следы на потертом дереве пола. — Расписание, — произнесла она, и это было уже не хриплое бормотание, а чёткий, пусть и напряжённый, голос. — И карта сектора. Если ты так хорошо подготовлен, Малфой, то, полагаю, уже изучил их. Он не обернулся, лишь слегка склонил голову, открывая линию шеи, бледную, с едва заметным биением жилки под тонкой кожей, продолжая водить пальцем по разложенному перед ним пергаменту. — На твоём столе, — отозвался он, — Рядом с контрактом. Который, кстати, нужно подписать до двадцати трёх часов. Если, конечно, ты не передумала проходить практику, — в его голосе прозвучала та самая, едва уловимая нота — не насмешки, но проверки. Он ждал, дрогнет ли она, сломается ли на этом простом, бюрократическом требовании. Гермиона медленно подошла к указанному столу. Действительно, рядом с пустым стулом лежала аккуратная папка. Она взяла верхний лист. Чёрные строчки плясали перед глазами: «…осознаю связанные с деятельностью риски… обязуюсь следовать указаниям куратора…» Куратора. Ещё один сюрприз. Малфой сел на стул лицом к ней, согнувшись и уперевшись локтями в колени, сцепив пальцы в замок. И в этой позе, в этом наклоне вперёд было что-то внимательное, почти хищное — как будто он не просто изучал, а уже просчитывал, куда и когда нанести удар. — Я изучу их позже, — она положила лист обратно, не подписав, и повернулась к нему. В его глазах по-прежнему не было ничего, кроме того самого клинического интереса. — А пока ты можешь сделать что-то полезное и рассказать, почему я, как ты выразился, «едва держусь на ногах». И почему я должна доверять тебе свою спину в лесу, кишащем тёмными артефактами? Или твоя экспертиза ограничивается констатацией очевидного? Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Скорее, признак того, что игра, наконец, стала для него достаточно интересной, чтобы отвлечься от бумаг. — Моя экспертиза, Грейнджер, — произнёс он, откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу, — в том, чтобы отличать ловушку, замаскированную под безделушку, от безделушки, в которой спит демон. А твоя — в том, чтобы прочитать об этом в книге. Мы здесь не для того, чтобы доверять друг другу. Мы здесь для того, чтобы не дать друг другу умереть в первые же сутки. И если ты «едва держишься на ногах» из-за моего присутствия, то тебе стоит беспокоиться не о моих мотивах, а о своей профессиональной пригодности. Он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе, отточенным и безжалостным. — Дождь кончился. Советую высушить волосы. И подписать контракт. — Его голос звучал ровно: низко, размеренно и жёстко. И в этой будничности таилась самая страшная насмешка. Гермиона не двинулась с места, только пальцы сильнее сжали край стола. Малфой выдержал паузу, потом лениво отвёл взгляд к окну — там, за мокрым стеклом, серое небо сползало в сумерки, и где-то в этом было что-то усталое, почти покорное. — Кингсли считает это тонкой иронией судьбы, — тихо продолжил он, почти задумчиво, — или гениальным ходом. Бывшего палача и его жертву — в одну клетку, — он не стал уточнять, кто из них был кем, — чтобы присматривали друг за другом. Или добили, если что. — Ты ничего не понимаешь, Малфой. Он снова посмотрел на неё. На этот раз — в упор. — Я понимаю, что в лесу, куда мы направляемся, твои сентименты и воспоминания могут нас убить. Обоих, — он скрестил руки на груди, и его взгляд упал на её руку, на тот самый натянутый рукав, будто он видел ткань насквозь, — ты готова к этому, Грейнджер? Или ты, как и все остальные, просто ждёшь, когда я оступлюсь? Этот вопрос, заданный с ледяной прямотой, ударил сильнее любого оскорбления. Гермиона сделала шаг вперёд, наконец закрывая дверь, ведущую в прихожую, за спиной. Та захлопнулась с финальным щелчком, отрезав последнюю возможность отступления. Звук оглушительным эхом раскатился по пустому пространству, утверждая новый, нелепый порядок вещей. Её молчание было красноречивее любых слов. Драко слабо усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. Его взгляд снова задержался на её рукаве на секунду дольше допустимого. Гермиона машинально дёрнулась, пряча руку за спину, но он уже смотрел ей в глаза. — Я знаю, что там, Грейнджер, — сказал он тихо, без привычной язвительности. Просто факт. — Я там был. Она открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, ядовитое, но он уже встал и отвернулся к окну, демонстративно показывая спину — жест то ли презрения, то ли странного доверия. Гермиона, всё ещё дрожа от холода и шока, сжала в кармане кулак с «Куриным богом» внутри. Камень впивался в кожу, напоминая о глупой детской вере в чудеса. Чудес не будет. Только он, она, призраки прошлого и тёмный лес впереди. И точка невозврата, которую она только что переступила, захлопнув за собой эту дверь. Тишина, последовавшая за этим, была иной. Не густой и давящей, а напряжённой, как натянутая струна. Гермиона стояла, прислонившись спиной к дереву, и только теперь осознала всю глубину физического дискомфорта. Мокрая ткань кофты холодным саваном прилипла к коже, отяжелевшие джинсы натирали колени, а с волос на пол капала вода, образуя тёмное пятно. Она дрожала — мелкой, предательской дрожью, которую уже невозможно было списать на шок. Малфой всё ещё стоял у окна, его силуэт был неподвижен. Будто ждал. Небо разрезала молния, на секунду выбелив его лицо, а следом пришёл гром, тяжёлый, раскатистый, будто кто-то ворочал камни под землёй. «Профессиональная пригодность». Слова эхом отозвались в голове. Да, она едва держалась на ногах. И сейчас нужно было сделать хотя бы один разумный шаг. Не к конфронтации, а к базовому выживанию. — Мне нужно переодеться, — пробурчала Гермиона, и голос прозвучал хрипло от простуды, которая, казалось, уже подбиралась к горлу. Она оттолкнулась от двери, оставив на дереве влажный отпечаток, и, шатаясь, направилась к своей кровати, которую она мысленно заняла, решив не советоваться с Малфоем. Драко наконец обернулся. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по её фигуре и лужице у её ног. — Гениальное наблюдение, — произнёс он без тени насмешки, просто факт, — сугробы в сентябре — явление более частое. Она проигнорировала его, рухнув на кровать и принявшись расстегивать рюкзак на коленях. Пальцы дрожали, молния никак не поддавалась. Внутри аккуратно лежали сложенные вещи — пижама, полотенце, сухой свитер. Простые, материальные вещи, которые сейчас казались спасением. — Душ, — пробормотала она больше для себя, вытаскивая полотенце и хлопковую футболку. — Мне нужен душ. — Дверь прямо за твоей спиной, — отозвался он, возвращаясь к своему столу и снова беря в руки пергамент. — Вода, в отличие от твоего стратегического планирования, горячая. Это была не помощь, а ещё одно напоминание о её состоянии. Она встала, ухватившись за спинку кровати, и собралась с духом, чтобы пройти мимо него к двери. Внезапно он отложил пергамент. — Стой. Гермиона замерла, сжимая в руках полотенце. Что теперь? Он не глядя на неё, жестом открыл ящик своего стола, достал оттуда маленькую плоскую коробочку и, не вставая, протянул ту в её сторону. — Возьми. Прежде чем доведешь себя до воспаления лёгких. Ты никому не нужна с температурой под сорок в первый же день реальной работы. Она недоверчиво посмотрела на коробку, потом на него. Это был пакетик травяного чая, тот самый, что используют при первых признаках простуды. Безобидный, практичный. И от этого — невероятно подозрительный. — Забота, Малфой? — её голос сорвался. — Это что, часть твоей экспертизы? Отличить гипотермию от глупости? Он неторопливо положил коробочку на край своего стола, на нейтральную территорию. — Это часть моего желания не тащить на себе всю подготовку к практике, если ты завтра начнёшь бредить, — он встретился с ней взглядом, и в его глазах не было ни капли тепла, только расчёт. — Пей или не пей. Мне всё равно. Но если упадёшь в обморок в душе, поднимать тебя придётся мне. А я этого не хочу. Его прямоту было почти невозможно вынести. Она медленно протянула руку, взяла коробку, повертела её в руках и поставила обратно. Бумага была тёплой от его прикосновения. Противный, колючий комок подступил к горлу — не от благодарности, а от унижения. — Спасибо, — выдавила она, и слово обожгло язык, как кислота. — За… предусмотрительность. — Не за что, — Малфой уже смотрел в свои бумаги, снова отгородившись от неё стеной безразличия. — Просто не кашляй на меня. И подпиши контракт, когда вернёшься. Он не испарится, пока ты моешься. Гермиона резко развернулась и зашла в ванную комнату. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Она прислонилась лбом к прохладной стене, вдыхая запах краски и пыли. Оскорбительный, практичный, спасительный чай. В ванной пар и тепло обволокли её, и это было почти болезненно. Она щёлкнула замком — жалкий, ненадёжный щиток от мира, но и он был лучше, чем ничего. Полотенце и чистая футболка были брошены на табурет, а сама она, не снимая мокрой, отяжелевшей одежды, шагнула под струи почти кипятка. Первое ощущение было шоковым, почти насильственным. Горячая вода обожгла кожу, заставив вздрогнуть и подавиться коротким вскриком. Но это была хорошая боль. Чёткая, простая, физическая. Не как та — старая, тлеющая где-то глубоко в костях и в памяти. Она стояла, склонив голову, позволяя воде бить в затылок, стекать по лицу, смешиваться с чем-то солёным и горьким, что наконец вырвалось наружу. Здесь можно было не сдерживаться. Здесь не было его ледяных глаз, фиксирующих каждую дрожь. «Профессиональная пригодность». Слова жгли, как пощёчина. Хуже того — они били в самую суть её страхов. Он превратил её личную трагедию в слабость, в балласт, который потянет их ко дну. И самый ужас был в том, что часть её — та самая, что вела бесконечные внутренние диалоги, — с ним соглашалась. Она сорвала с себя промокшую кофту, джинсы, всё это холодное, мёртвое тряпьё, швырнула в угол и снова встала под почти кипящий поток. Кожа покраснела, заныла, но она лишь прижалась лбом к прохладной кафельной плитке. Мысли неслись вихрем, обрывочные и ядовитые. Воспоминание врезалось без спроса: не его лицо, а его спина. Он стоял у камина, отвернувшись, пока Беллатриса… Нет. Она резко тряхнула головой, словно пытаясь стряхнуть картинку. Но шрам на руке, под струями воды, словно ожил. Он не болел. Он помнил. И сейчас, в этой замкнутой, горячей клетке, память стала осязаемой. Гермиона с силой тёрла кожу мочалкой, почти до боли, пытаясь стереть не грязь, а это чувство — липкое, отвратительное чувство собственной слабости и предопределённости. Мыльная пена смывалась, унося в сливное отверстие серую воду. Но чище она себя не чувствовала. Чувствовала себя раздетой догола, обнажённой не физически, а как-то иначе, куда более жутко. Все её защиты — ум, сарказм, перфекционизм — рассыпались в прах за один вечер. Малфой видел её такой, какой она боялась быть всегда: мокрой, дрожащей, проигравшей. Вода начала остывать. Гермиона выключила её и стояла, дрожа уже от другого холода — внутреннего, — наблюдая, как последние капли падают с кончиков её волос. В зеркале, затянутом паром, виднелся размытый силуэт. Призрак девушки, которой она когда-то была. У той в глазах горел огонь, а не эта пустошь, полная теней. Она механически вытерлась грубым полотенцем, чувствуя, как кожа горит. Надела чистую, сухую, безликую футболку. Действия были отрешенными и механическими, как у робота. Мы здесь для того, чтобы не дать друг другу умереть в первые же сутки. Возможно, в этом и был единственный смысл. Не доверие. Не искупление. Просто холодный, взаимовыгодный договор двух раненых зверей, загнанных системой в одну клетку. Она собрала мокрые вещи и глубоко вдохнула. Пар рассеялся. В зеркале проступили её черты: бледные, с тёмными кругами под глазами, но сжатые в твёрдую, непроницаемую маску. Маску Гермионы Грейнджер, которая справляется. Всегда. Она вышла из ванной и остановилась на пороге, вглядываясь в комнату. Тишина. Серый свет. Малфой, даже не обернувшийся на звук шагов. Час назад она выбежала отсюда, раздавленная. Сейчас она сделает шаг вперёд — не той сломленной девушкой, а солдатом. Уставшим, израненным, ненавидящим своего напарника-призрака, но солдатом. Потому что другой вариант — расплавиться в луже собственной жалости — был для неё неприемлем. Война не закончилась. Просто требовала новой тактики. И первым шагом будет подписать этот чёртов контракт. Не из согласия, а из упрямства. Чтобы доказать ему, системе и в первую очередь себе самой, что она ещё не сдалась. Что даже с живым призраком из ада в качестве напарника она пройдёт этот лес. Или, по крайней мере, умрёт, сражаясь, а не плача в душе. Гермиона толкнула дверь. Воздух в комнате был всё тем же—напряжённым, наэлектризованным. Он сидел за своим столом, подперев голову кулаком. Она прошла мимо, не глядя на него, села на свою кровать, достала из папки контракт и перо, положила их на тумбочку. И подписала. Чёрными, решительными чернилами. Приговаривая себя к следующим шести месяцам ада. Своей собственной рукой.