Глава 5

Глава 5

«Я начинаю путаться между снами и реальностью.

Везде по-одинаковому больно»

Хотелось сбежать из этого чертового мира, забыв обо всех и всем, забыться, слиться с безличной толпой, надеясь, что тебя никто никогда не найдёт. Залечь в лужу или в куст — уже безразлично — молясь, что все уйдут и не будут пытаться навязать эту чёртову помощь, делая только хуже. На следующее утро Гермиона открыла глаза в надежде, что ещё ночь и не нужно будет никуда тащиться, что можно вновь забыться, проваливаясь в мир, где тебя ждут и любят, и все хорошо. Будильник на тумбочке разрядом тока бьет по ушам, она встает, проклиная все, что только было можно и что нельзя. Туманные образы, фоновый шум бурчащего что-то себе под нос Малфоя, сопровождающийся гулом людей на улице, таких поверхностных и одинаковых, увы. Также расплывчато проходит по общежитию вдоль наполненных коридоров, находит свой почтовый ящик, забирает очередные документы и бумаги, идет обратно. Садится на стул за своим столом, который в какой-то момент выбрала, явно руководствуясь определёнными вещами, которых теперь не помнила, как и вечер с концом предыдущего дня, или же не понимала от слова «совсем». Первые двадцать минут пытается сгрести себя в кучку, понять, что она вообще такое, что здесь забыла, какой сейчас день недели и зачем, черт возьми, в принципе встала сегодня с кровати. Царапает на полях отчетов беспорядочные цифры, на которые потом будет смотреть, не понимая, когда успела это сделать и зачем делала вообще, если всё-таки делала. И без того уставшее левое плечо прострелило так, что перед глазами вспыхнули белые точки. Гермиона зашипела сквозь зубы, вцепившись правой рукой в него и вжимая пальцы в мышцы, будто могла продавить эту боль. Та отпускала медленно, нехотя. Только когда пульсация стихла до привычного ноющего фона, девушка убрала волосы со лба — резко, раздражённо, левой рукой, которая всё ещё заметно дрожала. Малфой даже головы не повернул, продолжая водить пером по пергаменту, будто её корчи за соседним столом были частью утреннего пейзажа. Гермиона из последних сил выдавила кривую, горькую усмешку — для себя, не для него. Он, кажется, вообще не заметил. Она снова уставилась в бумаги. Всё плыло. Комната, его фигура на периферии, даже собственные руки, лежащие на столе, казались чужими, нарисованными акварелью по мокрому — красиво, но нереально. Сколько прошло времени — минута, пять, десять — она не знала. — Грейнджер. Голос режет тишину, как скальпель. Гермиона не отвечает. Просто продолжает смотреть в одну точку перед собой, где буквы на пергаменте давно слились в серую рябь. — Грейнджер, — повторяет Драко, и в интонации проскальзывает что-то между раздражением и усталостью. — Ты уже пять минут смотришь в стену. Если ты решила отрастить там плесень, предупреждай заранее — я пересяду. Она моргает. Медленно переводит взгляд на него. Он сидит за своим столом, даже не обернувшись полностью, просто скосил глаза в её сторону. В руке перо, перед ним какие-то схемы. — Я работаю, — голос звучит чужим, хриплым. Она и сама не знает, врет или нет. — Ты существуешь, — поправляет Малфой. — Это не одно и то же. Гермиона хотела огрызнуться, но сил не было. Совсем. Даже на это. Она просто отвела взгляд обратно в стену и подумала о том, что, наверное, так и должно быть. Когда внутри пустота, снаружи — тоже ничего не происходит. — Грейнджер, гиппогриф тебя подери. Она слышит скрип стула, шаги, но не реагирует. Даже когда он оказывается прямо перед ней, нависая над столом, загораживая свет. Тень падает на лицо, и это почти приятно — меньше видно. — Подними голову. Она не поднимает. — Я сказал, подними голову. В его голосе нет ни капли тепла. Только металл. И в этом металле — требование, которое она физически не может выполнить. Потому что если она поднимет голову и встретится с ним взглядом, ей придётся признать, что он здесь. Что они оба здесь. Что это реальность. — Мне плевать, что у тебя там, — продолжает Малфой, и его слова падают на неё, как холодная вода. — Мне плевать, спишь ты, ешь, существуешь или медленно умираешь прямо за этим столом. Но если ты собралась развалиться на части — сделай это так, чтобы я не был вынужден это наблюдать. У нас выход в лес через три дня. Мне нужен напарник, а не пустое место. Гермиона наконец поднимает голову. Медленно, словно шея налита свинцом. Смотрит на него снизу вверх и видит то, что ожидала: холодные серые глаза, плотно сжатые губы, никакого намёка на сочувствие. Только расчёт. Только прагматизм. Драко говорил это так, будто она была сломанным инструментом, который мешает ему работать. И в этом было даже облегчение — он не пытался её спасать. Он просто убирал препятствие со своего пути. — Ты закончил? — тихо спрашивает она. — Нет. — Малфой наклоняется, упираясь ладонями в её стол, и теперь они почти на одном уровне. — Ты будешь есть. Ты будешь спать. Ты будешь готовиться к выходу. И ты не будешь делать вид, что тебя здесь нет, потому что я, мать твою, не собираюсь тащить на себе двоих, когда мы зайдём в этот лес. Ты меня поняла? Она смотрит в его глаза и видит там то, чего не ожидала. Не злость. Не презрение. Усталость. Глухую, вымораживающую усталость человека, который слишком хорошо знает, о чём говорит. Который тоже балансирует на грани и просто не может позволить себе упасть. — Поняла, — сухо и почти обреченно. Он выпрямляется. Секунду смотрит на неё сверху вниз, потом отворачивается и идёт к своему столу. На полпути останавливается, не оборачиваясь: — В ящике моего стола есть укрепляющее зелье. Не спрашивай, зачем я его таскаю. Просто возьми и выпей. Если упадёшь в обморок, я оставлю тебя здесь и пойду один. Мне терять нечего, кроме собственной шкуры. — Ты блефуешь. Малфой оборачивается. Смотрит долгим, немигающим взглядом. — Проверь. И садится за свой стол, спиной к ней, давая понять, что разговор окончен. Гермиона сидит неподвижно ещё минуту, две. Потом медленно встаёт и подходит к его столу. Он не реагирует, даже когда она открывает ящик и достаёт пузырёк с мутно-зелёной жидкостью. — Это не отрава, — бросает он, не оборачиваясь. — Я, в отличие от некоторых, умею решать проблемы без трупов. Она смотрит на пузырёк. Потом на его затылок. Пьёт залпом, даже не поморщившись. Горько, приторно, оставляет во рту металлический привкус. Но внутри разливается странное тепло — не магическое, обычное, физическое. — Спасибо. — Не за что. Просто не отсвечивай. Гермиона постояла еще секунду, чувствуя, как давно забытое тепло разливается по груди, и уже собралась вернуться к своему столу, когда взгляд упал на разложенные перед ним карты — не те общие схемы, что были у неё, а подробные, испещрённые пометками, с какими-то значками на полях. Она непроизвольно сделала полшага ближе, пытаясь рассмотреть. — Что это за маркеры? — спросила она, кивнув на карту. Малфой проследил за её глазами, потом перевёл на неё долгий, оценивающий взгляд — проверяя, стоит ли тратить время на объяснения. Видимо, решил, что зелье привело её в достаточно вменяемое состояние. — Зоны эманаций, — коротко бросил он, возвращаясь к пометкам. — Артефакты не разбросаны по лесу как попало. Они гнездятся там, где фон наиболее благоприятен. Как поганки. Она поморщилась от сравнения, но промолчала, ожидая продолжения. — Вон те, — он ткнул пальцем в россыпь красных точек на северо-западе, — «плакальщицы». Срабатывают на отчаяние. Чем хуже у тебя на душе, тем быстрее они тебя найдут. Высосут не магию — волю к жизни. Оставляют после себя овощи, которые забывают дышать. По спине Гермионы пробежал холодок, не имеющий отношения к утренней дрожи. Она непроизвольно коснулась виска, прогоняя наваждение. — Я читала отчеты, — тихо сказала она, вглядываясь в красные точки. — Там было про одного аврора. Его нашли сидящим под деревом прямо посреди тропы. Он не умер, он просто… перестал. Сердце билось, глаза были открыты, но он не реагировал, не моргал, не дышал, пока кто-то не закрыл ему веки. Следователи написали: «Смерть от истощения жизненной функции». Они даже не смогли снять показания с его палочки — жизнь внутри него просто погасла, как фитиль без масла. Малфой слушал, не перебивая. По его лицу нельзя было понять, впечатлила его эта история или нет, но пальцы на секунду замерли над пергаментом. — А вот здесь, — его палец скользнул к синему сектору в центре, — «зеркала забвения». Самые безопасные с виду. Обычно выглядят как осколки стекла или лужи. Заглянешь — увидишь то, что потерял, или то, чего никогда не имел, но отчаянно хотел. Можно просидеть перед такой лужей несколько дней, пока не сдохнешь от голода и жажды, улыбаясь собственному отражению. Гермиона сглотнула. Она физически ощутила, как рука сама тянется к рукаву, к шраму. «Увидишь то, что потерял». Родителей. Себя прежнюю. — Ну давай, Грейнджер, — в его голосе скользит что-то между вызовом и усталостью. — Блесни эрудицией. Что там в твоих отчётах про эти зеркала? — В моих бумагах был отчет из Аврората, — её голос сел, пришлось откашляться. — Группа авроров наткнулась на такое зеркало в сорок шестом, когда прочесывали лес после одного из последователей Волдеморта. Двое суток не выходили на связь. Когда их нашли, один сидел перед осколком и перебирал пальцами воздух, будто гладил кого-то по голове. Второй лежал рядом. Уже холодный. Улыбался. Малфой слушал молча. На его лице не дрогнул ни один мускул, но пальцы, сжимающие перо, на секунду побелели. — В отчете написали: «Признаков борьбы нет. Причина смерти — обезвоживание на фоне полного отсутствия критического восприятия реальности». Выжившего откачивали две недели. Он всё время просил дать ему «ещё пять минуточек», потому что «она только-только начала улыбаться». — Она? — переспросил Малфой, не оборачиваясь. — Жена. Погибла в первую войну. Аврор три года ходил к целителям с бессонницей и говорил, что видит её во снах каждую ночь. В зеркале он её, видимо, тоже увидел. Тишина повисла на несколько секунд. Потом Малфой коротко кивнул, возвращаясь к карте. — Полезно знать. Значит, если я увижу, что ты пялишься в лужу и улыбаешься, я имею право дать тебе пощёчину. — Только попробуй, — глухо отозвалась Гермиона. — Посмотрим. — А ты, я смотрю, не просто списки составлял, — медленно произнесла она, изучая бумаги перед ним. — Ты классифицировал их по принципу воздействия. Малфой наконец поднял на неё глаза. В них не было гордости, только ледяная констатация. — Потому что знать название артефакта — бесполезно, Грейнджер. Важно знать, что он с тобой сделает, прежде чем ты его коснёшься. Или заметишь. Или просто подумаешь о нём. — Он сделал паузу. — Например, есть «шептальщики». Живут в старых вещах, в одежде. Начинают нашёптывать тебе твои же самые страшные мысли, но голосом того, кого ты больше всего боишься или ненавидишь. Тётушка Белла, например, была бы очень кстати в таком месте. Последние слова он произнёс абсолютно буднично, но по спине Гермионы пробежал настоящий холод. Он не издевался. Он предупреждал. И это было страшнее любых оскорблений. — Ты поэтому столько отчётов перерыл? — спросила она, — чтобы составить карту ловушек по психологическому профилю? Уголок его рта дёрнулся — не усмешка, что-то похожее на мрачное удовлетворение. — Именно. Чтобы знать, где тебя, Грейнджер, накроет быстрее, чем меня. И наоборот. Это не благотворительность, — он снова уткнулся в карту, давая понять, что аудиенция окончена. — Это стратегия. А теперь иди работай. Гермиона не сдвинулась с места. Она смотрела на карту, на синий сектор, на красные точки, и в голове что-то щёлкнуло, соединяя разрозненные факты. — Малфой, — начала она, и в её голосе впервые за утро появились знакомые командные нотки. — У меня есть дополнение к твоей стратегии. Он не обернулся, но перо замерло. — Я просматривала старые архивы Отдела Тайн, — она говорила быстро, будто боялась, что он перебьёт. — Там был доклад о «шептальщиках». С ними справлялись, если жертва не одна. Потому что они атакуют самым громким голосом в твоей голове. Но если рядом есть кто-то живой, кто говорит вслух — реальным голосом, — шёпот глушится. Он не может пробиться через живую речь. Драко медленно, очень медленно повернул голову. В его взгляде читалось что-то новое — не насмешка, а холодный, цепкий интерес. — То есть, — протянул он, — если нас накроют «шептальщики», нам придётся… разговаривать? — Постоянно, — подтвердила Гермиона, чувствуя, как щёки начинает жечь от абсурдности ситуации. — О чём угодно. Пересказывать учебники, спорить о политике, читать вслух эти чёртовы отчёты. Пока мы слышим друг друга, у них нет шансов закрепиться. Несколько секунд Малфой просто смотрел на неё. Потом моргнул, и в уголках его губ мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку — не злую, а скорее обречённую. — Значит, в лесу нам придётся не просто не убить друг друга, а ещё и беседу поддерживать, — резюмировал он. — Грейнджер, ты только что описала мой личный седьмой круг ада. Она фыркнула — неожиданно для себя самой. Коротко, нервно, но это был почти смешок. — Взаимно, Малфой. Он покачал головой и отвернулся к карте, но теперь Гермиона заметила, что его плечи чуть расслабились. Будто от того, что у них появился план, стало легче дышать им обоим. — Иди работай, — повторил он, но в этот раз в голосе не было приказа. Только усталость. Гермиона кивнула, развернулась и пошла к своему столу. В голове прояснилось настолько, что она даже смогла улыбнуться — одними уголками губ, едва заметно. «Придётся разговаривать. С Малфоем. В лесу, полном смертельных ловушек». Жизнь определённо готовила ей самые изощрённые пытки. Она вернулась на своё место, взяла перо, и впервые за день буквы перестали расплываться. Взгляд упал на тумбочку — там, куда она вчера перед сном сгребла всё с кровати, так и не найдя в себе сил разложить оставшиеся вещи по местам, до сих пор лежали книги и колдографии. Гермиона взяла верхний снимок: они с Гарри и Роном, обнявшись, показывали языки в объектив — живые, смеющиеся, такие молодые, что у неё кольнуло в груди. Второй — она с Джинни, обнявшись, обе смеются, ветер треплет их волосы, и на заднем плане размытый Хогвартс. Она поставила их на стол, прислонив к стопке книг, и на секунду задержалась, глядя на их движущиеся лица. — Наводишь уют, Грейнджер? — раздалось из-за спины. Она не обернулась, но услышала, как скрипнул его стул — он, кажется, повернулся, чтобы посмотреть. — Скоро шторы повесишь? Или ковёр притащишь? — А тебя это вообще не касается, — бросила она через плечо, но почувствовала, как маленький кусочек порядка на её территории сделал день чуть более выносимым. Спустя полчаса Гермиона осознала, что сидит над отчётами, краем глаза наблюдая за Малфоем. Он работал. Монотонно, сосредоточенно, не отвлекаясь. Иногда делал пометки на полях, иногда откладывал один пергамент и брал другой. Идеально выверенные движения, никакой суеты. Она невольно возвращалась к его словам. «Мне терять нечего». Интересно, это правда? Или просто маска для неё — и для него заодно? Она отложила эту мысль, мелко мотнув головой. Сейчас не до того. Нужно работать. Спустя ещё час Гермиона поймала себя на том, что прислушивается. Не специально — просто тишина в комнате стала другой. Раньше был ритмичный скрип пера по пергаменту, шорох страниц. А сейчас — ничего. Она замерла, прислушиваясь. Тишина. Малфой не шуршал, не перекладывал бумаги, не скрипел стулом. Вообще ничего. — Малфой? Тишина. Она медленно повернулась. Он сидел в той же позе, но перо замерло над пергаментом. Не двигался. Просто смотрел в одну точку перед собой. Она встаёт, подходит ближе. Он не реагирует. Спит? С открытыми глазами? — Малфой, — громче. Драко моргает. Медленно поворачивает голову. Взгляд мутный, расфокусированный — но только на секунду. Потом снова собранный, холодный, как лёд. — Чего тебе? — Ты… — она замолкает, не зная, как сформулировать. — Ты замер. — Я работаю. — Ты не двигался пять минут. Он смотрит на неё долгим взглядом. Потом отворачивается обратно к бумагам. — Следи за собой, Грейнджер. Я сам разберусь. Гермиона возвращается на своё место, но теперь ловит себя на том, что тоже следит. За ним. За тем, как он иногда замирает. Как трёт переносицу, думая, что никто не видит. Как его пальцы сжимают перо слишком сильно, до белых костяшек. Он не спит. Она уверена. Но и не живёт полноценно. Просто существует, как и она. Два призрака в одной комнате. Гермиона снова зарывается в отчёты, и впервые за долгое время в голове не гул, а тишина. Рабочая, деловая тишина. Она читает, делает пометки, анализирует. Через несколько часов, когда за окном начинает темнеть, она откладывает последний пергамент и с удивлением понимает: голова ясная. Что она проработала целый день и не провалилась в себя. Ночь опустилась на общежитие внезапно — тёмная, глухая, без единой звезды. Гермиона лежала на кровати, уставившись в потолок, и понимала, что сон не идёт. Мысли ворочались тяжёлыми камнями: о завтрашнем дне, о лесе, о нём. О том, что через тридцать шесть часов они войдут туда вдвоём — и выйдут ли — неизвестно. Она повернула голову. Малфой лежал на спине, закинув руки за голову, и тоже смотрел в потолок. Дышал ровно, но Гермиона почему-то знала — не спит. Тишина висела в комнате плотная, как вата. Слышно было только, как за окном шуршит по карнизу ночная птица да где-то в трубе завывает ветер. Гермиона смотрела в тёмный потолок и думала о том, что это, наверное, самое странное чувство в её жизни — лежать в трёх метрах от человека, которого ты привыкла ненавидеть. Ненависть никуда не делась. Она просто затаилась, притихла, смешалась с усталостью и холодом. — Малфой, — позвала она почти неслышно, проверяя. — М-м? — отозвался он, не открывая глаз. — Ты правда думаешь, что мы не убьём друг друга раньше, чем это сделают артефакты? Пауза. Длинная, тягучая, как патока. — Думаю, — наконец сказал он, — что мы оба достаточно хотим жить, чтобы сдерживаться. А жить ты хочешь, Грейнджер, я знаю точно. Иначе не подписала бы этот контракт. — Откуда такая уверенность? Он открыл глаза и посмотрел на неё — в полумраке его взгляд казался почти чёрным. — Потому что люди, которые не хотят жить, не дрожат под дождём, изображая героев сопливых мелодрам. Они просто… перестают дышать. А ты дышишь. Громко, между прочим. И ворочаешься. Мешаешь спать, Грейнджер. Она не нашлась, что ответить. Просто смотрела на него, чувствуя, как в груди разворачивается что-то тёплое и болезненное одновременно. — Спокойной ночи, — сказал он и снова закрыл глаза. — Иди уже спать. Гермиона лежала с закрытыми глазами, но в голове всё ещё крутилась карта. Красные точки «плакальщиц». Синий сектор «зеркал забвения». И его голос, холодный и будничный, перечисляющий способы, которыми лес может их убить. Странно, но это не пугало. По крайней мере, не так, как пугала неизвестность раньше. Теперь у них был план. Были пометки на полях. Было понимание, где кого накроет быстрее. Она повернула голову. Малфой лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. — Не спится? — спросила она почти неслышно. — Думаю. — О чём? Пауза. Гермиона на мгновение решила, что Малфой уснул. — О том, что в этом лесу нам придётся разговаривать. Постоянно. — Он хмыкнул — коротко, без веселья. — Ты хоть представляешь, Грейнджер, каково это — сутки напролёт слушать твой голос? Она фыркнула в подушку. — Представляю. Потому что мне придётся слушать твой. — Значит, страдать будем оба, — резюмировал он. — Справедливо. Гермиона закрыла глаза, и впервые за долгое время провалилась в сон быстро. Последняя мысль, мелькнувшая перед темнотой: «С ним хотя бы не страшно. Странно, но не страшно».