Глава 4

Глава 4

«Луна с каждым днём перестаёт быть такой же красивой как раньше,

спокойной ночи тебе»

Утро ворвалось в комнату холодным серым светом. Гермиона приподнялась на кровати, пытаясь сориентироваться. Не сразу вспомнила, где находится, — слишком глубоким был сон. А потом память вернулась, ударила под дых, и она медленно перевела взгляд на соседнюю кровать. Пусто — кровать была заправлена идеально, почти по-казарменному ровно, будто на ней никто не спал, а на тумбочке, придвинутой к изголовью, лежали наручные часы с потёртым кожаным ремешком, новая книга в твёрдом переплёте, ещё без заломов на корешке, и золотое кольцо — массивное, с тусклым камнем, — которое он, видимо, снял перед сном и забыл, а теперь оно поблёскивало в сером утреннем свете, и больше ничего. Гермиона обернулась. Малфой сидел за своим столом, уже одетый, с той же чёрной кружкой в руке, и что-то читал — волосы ещё влажные после душа, с кончиков срывались капли, медленно ползущие по вороту свежей рубашки. От кружки поднимался тонкий, едва заметный пар, смешиваясь с утренним холодом. Он даже не поднял головы, когда она села. — Отчёты на твоём столе, — бросил парень, не отрываясь от бумаг. — Завтрак через час. Успеешь. — Кофе? — спросила она, глядя на его кружку. — Закончился. Врёт. Она видела край коробки, торчащий из ящика его стола. Но спорить не стала. В конце концов, он не обязан был делиться. И хорошо, что не начал — подачек от Малфоя ей не нужно. Гермиона поднялась, накинула мантию поверх пижамы и, захватив полотенце, скрылась за дверью в ванной. В душе стояла долго, позволяя горячей воде смыть остатки сна и странное, липкое разочарование, которое она отказывалась анализировать. Когда вернулась — чистая, собранная, во вчерашних джинсах и тёплом свитере, — он сидел на том же месте, откинувшись на спинку стула и положив лодыжку на колено — поза, в которой было что-то нарочито расслабленное, почти театральное, будто он специально показывал, что ему наплевать на её присутствие. Она села за свой стол, развязала бечёвку — пальцы дрожали, узел не поддавался. Пришлось дёрнуть, и тогда верёвка лопнула, пергаменты рассыпались веером, обнажая пожелтевшие края, потёртые сгибы, пятна, похожие на засохшую кровь, и чьи-то карандашные пометки на полях, сделанные таким мелким, нервным почерком, что она не сразу поняла, разберёт ли их вообще. Через несколько минут Малфой поднялся и вышел на кухню. Гермиона услышала, как зашумела вода, как звякнула кружка, но не подняла головы — не хотела отрываться от материала. А когда спустя какое-то время почувствовала на себе взгляд, подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как он разворачивается и уходит обратно к себе. Воздух после него будто сгустился. В комнате повис запах — терпкий, резковатый, с отчетливой горькой травянистой нотой, от которой защипало в носу. Гермиона поморщилась. Наверное, какой-то неудачный лосьон после бритья — слишком агрессивный, на любителя. Такие обычно пытаются маскировать резкость хвоей или цитрусом, но здесь явно переборщили. Она даже не сразу поняла, что задержала дыхание, чтобы не вдыхать этот навязчивый шлейф. — Ты всегда работаешь один? — спросила девушка в спину. — Всегда, — коротко бросил он, не оборачиваясь, и сел за свой стол. — И как, успешно? Пауза. Длинная, тягучая. — Я ещё жив. Гермиона усмехнулась уголком губ и снова уткнулась в пергаменты, но буквы не складывались. Она перечитала одну строчку три раза — смысл ускользал, слова были знакомыми, но чужими, будто на другом языке. Наверное, именно это считается обречённостью — жить, не понимая, зачем ты это делаешь. Для кого все эти отчёты, если ты и так не планируешь доживать до этого момента? Какую цель она преследует, если не может даже ближайший час спланировать? Она смотрела на пергаменты перед собой и не видела букв. Только пустоту. Раньше у неё была цель — спасти мир, победить Волдеморта, вернуть родителей. Теперь ничего этого нет. Осталась только она. И эта пустота, которую она пыталась заполнить артефактами, схемами и книгами — чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Желание боли, такой раннее незнакомой физической боли, чтобы хоть как-то сохранить в себе человечность, постепенно ускользающую от тебя, пришло внезапно и совершенно незаметно. Она не поняла, когда палец сам потянулся к острию пера. Нажала. Тонкая, острая боль — и реальность вернулась. Буквы снова стали буквами, комната перестала расплываться перед глазами. Она смотрела на крошечную каплю крови на подушечке пальца и чувствовала, как внутри, там, где только что была пустота, появляется что-то — не живое, но хотя бы осязаемое. Она моргнула, потерла глаза и отложила пергамент. В комнате было тихо. Слишком тихо. Она слышала, как за окном шуршит дождь, как скрипит стул под Малфоем, как он переворачивает страницу. Каждый звук врезался в виски. И внутри — этот гул. Пустой, ровный, от которого никуда не деться. Гермиона снова взяла отчёт, прочитала пол-абзаца, поймала себя на том, что смотрит в стену и не помнит, о чём только что читала. В этот момент взгляд упал на рюкзак — тёмно-зелёный, казённый, стоящий у ножки кровати, куда она его бросила в первый же день и больше не трогала, — и вдруг, как удар, пришло осознание: вещи, чёрт возьми, надо разобрать вещи, потому что они так и лежат в рюкзаке с того самого дня, а она уже несколько дней спит в одной и той же пижаме, переодеваясь в неё по ночам, потому что не может заставить себя открыть эту чёртову молнию и навести порядок в единственном месте, которое ещё поддаётся контролю. Она поднялась, подошла к рюкзаку, рывком подняла его, водрузила на кровать прямо поверх одеяла и расстегнула молнию. Внутри лежали аккуратно сложенные вещи, всё пахло домом, точнее, тем, что она называла домом, но на самом деле это был просто запах её шкафа в квартире родителей. Гермиона вытащила стопку футболок, положила рядом с собой, потом свитера, потом джинсы, действуя механически, почти во сне, — движения были отточенными, привычными, не требующими участия мозга, который всё ещё пытался переварить отчёты и тот факт, что она сидит в трёх метрах от Драко Малфоя в своей вчерашней одежде, потому что даже не удосужилась разобрать вещи и найти что-то чистое, а он уже одет, наверное, успел сходить на завтрак и вернуться, пока она стояла под душем, тупо уставившись в кафельную плитку. Она вытаскивала одну вещь за другой, раскладывала их на кровати, потом перекладывала на стул, потом на тумбочку, потом снова на кровать, не в силах решить, куда их деть, и когда она в третий раз переложила один и тот же свитер с места на место, Малфой наконец поднял голову от своих пергаментов и сощурился. — Грейнджер, прекращай мельтешить, — тяжело вздохнул он, как человек, которого уже тошнит от вида одного и того же. — У меня от твоего движения в глазах рябит. И, ради всего святого, сколько у тебя этих свитеров? Ты что, собралась открывать в этой комнате бутик? Она замерла, сжимая в руках третий свитер — тёплый, молочный, тот самый, в котором она чувствовала себя защищённой, хотя это была, конечно, глупость, потому что свитер не мог защитить ни от чего, а особенно — от его взгляда, тяжёлого, серого, цепкого, как репей. — А ты только этим и занимаешься? — парировала она, разворачиваясь к нему лицом. — Следишь, как я раскладываю вещи? — Я пытаюсь работать, — он кивнул на разложенные перед ним пергаменты, — но когда кто-то мечется по комнате, как встревоженный флобберчервь, это несколько затруднительно. — Я разбираю вещи, — отрезала она, чувствуя, как закипает внутри знакомое, почти забытое раздражение. — Если это мешает тебе работать, можешь отвернуться. — Если бы я мог, — буркнул он, но отвернулся, демонстративно уставившись в свои бумаги, а она продолжила — вытащила из рюкзака ещё несколько вещей, положила на стул, потом передумала, переложила в шкаф, которого до этого не замечала, потому что он сливался со стеной. Открыв его, увидела пустые полки, пахнущие деревом и пылью. Туда она и перетащила всю свою одежду — футболки, свитера, джинсы, одну стопку на нижнюю полку, другую на среднюю, кое-что повесила на плечики, которые нашла в самом углу, — и когда уже собралась закрыть дверцу, её взгляд зацепился за что-то наверху. Она подняла голову, встала на носочки и увидела его вещи: стопки рубашек — белых, серых, снова белых, — сложенных с такой педантичной аккуратностью, будто он собирался не в лес, а на светский раут, и всего этого было в два, а то и в три раза больше, чем её скромных пожитков. Гермиона фыркнула, покачала головой и захлопнула шкаф. На кровати остались только пара книг, колдографии да несколько безделушек, которым предстояло найти своё место, но сил на это уже не было. Она взяла в руки один из снимков — с родителями, давний, сделанный в год выпуска с первого курса, — поставила на тумбочку, лицом к себе, и подошла к окну, глядя на мокрое стекло. Потом вернулась к столу, взяла пергамент с полки. Пальцы выудили из кармана камень, оглаживая гладкую поверхность. В висках стучало. Мысли расползались, как кляксы по пергаменту, — о родителях, о том, что она не писала им уже три недели, и с каждым днём это молчание становилось тяжелее. Потому что что она им скажет? Что их дочь провалилась в мир, которого для них не существует, и теперь живёт между — ни там, ни здесь, ничья?

«Привет, я ваша дочь, которую вы почти не помните. У меня всё хорошо. Я скоро пойду в лес, где люди умирают от старых проклятий, и мой напарник — человек, чья семья хотела, чтобы таких, как я, не существовало. А теперь мы полгода будем прикрывать спины друг друга. И я каждое утро буду просыпаться и думать: это ирония судьбы или издевательство от тех, кто это придумал. А ещё у меня на руке вырезано слово, которое не заживает, потому что магия здесь бессильна. Я иногда (постоянно) царапаю его ногтями — просто так, без причины, — чтобы хоть что-то болело. Потому что когда болит, легче понять, что ты ещё живая. Что ты вообще есть. Целую. Ваша Гермиона».

Она пробовала писать коротко — «всё хорошо, скучаю». Слова ложились на бумагу мёртвыми, чужими, будто их диктовал кто-то другой. Гермиона комкала пергамент, откладывала, говорила себе: завтра. Завтра обязательно. Завтра тянулось неделями, месяцами, превращаясь в вязкое «никогда». Они не знали, куда писать. Она не объяснила. А если бы объяснила — что бы они поняли? Она и так едва выдерживала собственные объяснения. В Мунго, в этих стерильно-белых палатах, где пахло не лекарствами, а чем-то чужим, она сидела между матерью и отцом и плела для них реальность, в которой они могли бы существовать. «Это новая швейцарская методика», — говорила она, пока целитель прятал палочку в рукав. «Они используют нетрадиционные инструменты», — объясняла Гермиона, когда отец с недоумением разглядывал древко в руках медсестры. Она просила всех убирать палочки, когда они заходили в палату. Просила говорить не «заклинание», а «процедура». Просила не светить магией перед людьми, которые забыли, что она существует. Целители морщились, но терпели. А Гермиона смотрела в глаза матери — пустые, ласковые, ничего не помнящие, — и чувствовала, как внутри что-то сворачивается в тугой, холодный узел. «Какая ты у нас заботливая», — сказала Джин перед выпиской и улыбнулась чужому ребёнку, который притворялся её дочерью. Теперь они там, в своём мире, где ей по-прежнему четырнадцать и она учится в хорошей школе-интернате. А она здесь, в трёх метрах от него, и пытается вспомнить, как это — чувствовать себя живой без боли. Мысли были о чём угодно — но только не о работе. Гермиона закрыла глаза, досчитала до десяти, открыла. Буквы никуда не делись — они всё ещё ждали, когда она их прочитает. Она сидела неподвижно, глядя на пергамент, потом заставила себя вдохнуть, выдохнуть и взяла перо. Она читала медленно, насильно, каждое слово приходилось продирать, как через терновник, — она не впитывала, она вгрызалась, надеясь, что если прочитать ещё раз, если заставить себя понять, то, может быть, получится заткнуть этот гул в голове. Через десять строк она поймала себя на том, что не помнит ни слова, вернулась, перечитала заново, а ещё через два абзаца заметила, что ногти впились в ладонь. Разжала кулак, посмотрела на пять красных тонких линий на бледной коже и выдохнула. К середине первого отчёта голова начала соображать — нехотя, со скрипом, как старая дверь, но соображать. Она читала жадно, впитывая информацию, делая пометки на полях мелким, убористым почерком, и через час шея затекла, глаза начали слезиться от напряжения, но она уже не могла остановиться — знала: если сейчас отложит, не соберёт себя обратно, развалится на части, и всё придётся начинать заново, а сил на заново уже не было. — Ты всегда так вгрызаешься в материал? — голос Малфоя вырвал её из транса. Она вздрогнула, подняла голову и чуть не рассмеялась — настолько неожиданной была картина. Он стоял у окна с кружкой в руке, опираясь плечом о косяк, и в его позе не было ни грамма той привычной скованной надменности. Домашний, расслабленный. Почти нормальный. — Всегда, — передразнила она его интонацию. Он хмыкнул — не усмехнулся, а именно хмыкнул. — Тогда советую делать перерывы. В отчёте за тысяча восемьсот сорок четвертый год есть пометка о трёх группах, которые погибли из-за того, что на маршруте не учли сезонную миграцию лепреконов. Если прочитаешь всё за раз, упустишь детали. Гермиона моргнула. Лепреконы? В тёмном лесу, кишащем смертельными артефактами? — Лепреконы не опасны, — возразила она. — Лепреконы, — медленно произнёс он, будто разъяснял ребёнку прописную истину, — в период гнездования сходят с ума. Они не нападают, но они приманивают людей блестящими безделушками, а люди идут. И попадают в зоны, куда не стоило бы соваться. — Он сделал очередной глоток из кружки. — В сорок пятом одна группа погналась за золотым ожерельем, которое тащили лепреконы. Оно было проклято. Никто не выжил. Тишина. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает странное, неуместное уважение. Он знал материал. Не просто прочитал — пропустил через себя, проанализировал, запомнил детали, которые могли стоить жизни. — Откуда ты столько знаешь? — спросила она. — Ты же только вступил в программу, как и я. Он допил чай и поставил кружку на подоконник. — Мой отец коллекционировал не только тёмные артефакты, Грейнджер. Он коллекционировал знания о них. На случай, если однажды придётся защищаться. Я вырос в этом. И потом... — он запнулся, и на его лице снова появилась маска безразличия и отреченности, став непроницаемой, — потом был год, когда мне пришлось учиться быстро, если я не хотел, чтобы меня убили в собственной гостиной. Он отошёл от окна и сел за свой стол, демонстративно спиной к ней, давая понять, что разговор окончен. Гермиона смотрела на его напряжённые плечи и думала о том, что, возможно, за этим ледяным фасадом скрывается кто-то, кого она совсем не знает. Или не хочет знать. Она снова уткнулась в отчёты, но сосредоточиться не получалось. Мысли цеплялись за его слова, за тот странный, почти человеческий тон, которым он говорил о лепреконах. И за то, как быстро он закрылся, стоило разговору коснуться личного. Через полчаса тишину снова нарушил его голос: — Ты дышишь слишком громко. — Что? — Гермиона подняла голову. Он сидел всё в той же позе, спиной к ней, даже не обернулся. — Дышишь. Громко. Мешаешь. Она сжала зубы. Мирно не получится. Конечно, не получится. — Может, тебе просто не нравится, что я вообще существую рядом? — Это тоже, — спокойно согласился он. — Но дышишь ты и правда шумно. — Малфой, иди в задницу. Он наконец поднял голову и посмотрел на неё долгим, немигающим взглядом. В уголке его рта дрогнуло что-то, отдалённо похожее на усмешку. — Грубо, Грейнджер. Я думал, в тебя вложили хоть каплю воспитания. — А я думала, в тебя вложили хоть каплю человечности. Мы оба ошиблись. Он хмыкнул — коротко, почти одобрительно — и вернулся к своим бумагам. Сколько еще она так просидела — десять минут, полчаса, — девушка не заметила. Буквы плыли, мысли цеплялись за его последние слова, за этот дурацкий хмык, за то, что он вообще здесь. В животе неприятно заныло, и только тогда она вспомнила, что не ела ничего со вчерашнего вечера. Гермиона отложила пергамент, встала и вышла, не обернувшись. В столовой было пусто. Девушка взяла тарелку с тем, что осталось на раздаче, села за ближайший столик, заставила себя съесть пару ложек. Безвкусно. Жевать не хотелось. Она отодвинула тарелку, взяла яблоко и вернулась в комнату. По пути поймала себя на мысли, что вообще не помнит, когда в последний раз чувствовала голод. Не тот, ноющий, от которого сводит желудок, — а обычный, человеческий, когда хочется есть, потому что вкусно. Она ела, потому что надо. Потому что если не есть — упадешь в обморок, а роскоши падать в обморок у нее нет. Малфой сидел за своим столом — даже не обернулся. Рядом с его кружкой стояла пустая тарелка. Успел сходить, пока её не было. Гермиона села на кровать — подальше от него, подальше от стола, за которым они оба делали вид, что работают. Повертела яблоко в руках. Откусила маленький кусочек, пожевала, проглотила. — Ты это ешь или изучаешь? — раздалось со стороны его стола. Гермиона подняла голову. Малфой смотрел на неё в упор. — Ем, — с явным нежеланием ответила она. — Яблоко за двадцать минут, — он кивнул на её руку. — Я засекал. Гермиона посмотрела на яблоко. Пара укусов, и всё. Остальное она просто держала в пальцах, сама не замечая. — Не голодна. — Я заметил. — Он отвернулся к своим бумагам. Гермиона смотрела на его профиль и чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. — Тебе заняться больше нечем, кроме как следить, сколько я ем? — А ты хотела бы, чтобы я следил за чем-то другим? Она открыла рот. И закрыла. Потому что непонятно было, что он имеет в виду, и выяснять не хотелось. — Какой же ты засранец, Малфой, — выдохнула она в тишину. Уголок его рта дёрнулся — не улыбка, что-то меньшее. Он снова перевернул страницу, не удостоив её ответом. Гермиона доела яблоко — быстро, зло, в три укуса, только чтобы он не смотрел. Потом вернулась за стол и уткнулась в отчёты, делая вид, что его не существует. Она водила пером по пергаменту, но пальцы не слушались. Потянулась к запястью, накрутила нить от плетёного браслета на указательный, затянула. Кожа побелела. Отпустила. Повторила. Глаза всё равно смотрели в стену. Она ненавидела это чувство. Когда тело живёт своей жизнью, а ты просто наблюдаешь. Когда не можешь заставить себя успокоиться, потому что не знаешь, из-за чего, собственно, паника. Война кончилась два года назад. А тело всё ещё помнило. Гермиона прижала ладонь к столу, надавила, чтобы остановить дрожь. Помогло. Через минуту она снова взяла перо. В комнате повисла тишина — та самая, напряжённая, как струна, к которой она уже начинала привыкать.