Глава 13

Глава 13

«Я не верю в чудеса. Я верю в статистику. А статистика говорит:

мы не должны были выжить. Но мы здесь.

И это пугает больше всего».

Он отошёл на шаг, развернулся и с глухим, яростным ударом носка ботинка отправил шишку, лежавшую на земле, в темноту. Шишка глухо стукнула о ствол и упала. Гермиона смотрела на него. Она не видела его лица — он стоял спиной, но она видела, как напряжены его плечи, как он сжимает и разжимает кулаки. Это была не истерика. Это была злость. Злость человека, который сделал всё правильно, но оказался здесь, без магии, без выхода, без объяснения. — Что теперь? — тихо спросила она. Малфой постоял ещё несколько секунд, потом выдохнул — шумно, долго, — развернулся и посмотрел на неё. В его глазах не было привычной колкости, только усталость. — Я не знаю, — сказал он. — Но стоять здесь и ждать, пока что-то изменится, не вариант. Гермиона подняла голову к небу. Темнело — не резко, а плавно, как это бывает осенью. Когда день не хочет уступать ночи и цепляется за горизонт бледными полосами оранжевого, которые уже ничего не греют, просто подсвечивают облака. На востоке, где небо становилось густо-синим, проступали первые звёзды — робкие, ещё не набравшие силы, но уже заметные на фоне угасающего света. — Мы можем попробовать определить координаты по звёздам, —  она перевела взгляд на Драко. — Если поймём, где мы, может, поймём, есть ли смысл идти пешком. Малфой смотрел в лес — тот стоял плотной, почти непроницаемой стеной, такой чёрный, что казалось, будто за первыми стволами нет ничего, кроме пустоты. Ни огонька, ни просвета, ни даже намёка на то, что там есть жизнь. Она видела, как он прикидывает что-то в уме. — Нужна темнота, — сказал он. — Сейчас рано. — Тогда ждём. Он сжал челюсть, но не сказал ничего. Они простояли в тишине ещё несколько минут. Гермиона смотрела на звёзды, которые с каждой минутой становились ярче, но всё ещё недостаточно, чтобы начать работу. Усталость поднималась изнутри тяжёлым и вязким комом, словно болотная грязь. — Мы не можем просто стоять здесь, — сказала она. — Пока не стемнеет, можно хотя бы осмотреться. Осматривать на этой поляне, кроме ее центра, было нечего, они оба это прекрасно понимали, как понимали и то, что лезть в незнакомый ритуал без света, без магии — плохая идея. Но у них не было выбора. Малфой шумно выдохнул сквозь зубы, делая шаг вглубь и останавливаясь у границы. Вблизи камень был ещё более чужим — гладким, тёмным, будто вкопанным намеренно. Стержни торчали ровным кругом. Гермиона опустилась на корточки, потянулась к земле — и шрам на левом предплечье дёрнулся. Так резко, что она вздрогнула и замерла, пальцы застыли в сантиметре от серой спекшейся корки. И в тот же миг она поняла, что руки дрожат. Не мелко, как от холода, а крупно, как будто внутри, под кожей, что-то билось, пытаясь вырваться наружу. Она смотрела на них, на свои пальцы, которые не слушались, и не могла заставить их остановиться. А потом на секунду в голове вспыхнул звук — чей-то крик, короткий, срывающийся, такой, который не забывается, даже если хочешь забыть. Она не знала, чей он был — может, её собственный, может, чужой. Моргнула — звук исчез, осталась только тишина и серая земля. Пальцы всё ещё дрожали. — Не трогай, — резко окликнул её Малфой. Гермиона не сразу поняла, что он говорит с ней. — Мы не знаем, что это. И у нас нет магии, если оно активируется. — Я знаю, — сказала она, глядя перед собой. Голос прозвучал ровнее, чем она чувствовала себя. — Я просто хочу понять. Он ничего не ответил. Она убрала руку. Пальцы дрожали, она сжала их в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Гермиона поднялась и отряхнула колени. — Нам нужно где-то переночевать. Ночью мы всё равно ничего не сделаем, — сказал Драко после паузы. Гермиона посмотрела на место у края мёртвой зоны. Метра два до камня — близко. — Можем поставить палатку здесь, — предложила она, кивнув на траву у края мёртвой зоны. — Или отойти к тому дереву. Она показала на старый, замшелый ствол у края поляны. Дальше от ритуала, но всё ещё на поляне. Малфой посмотрел туда, потом на камень, потом снова на дерево. Гермиона видела, как он размышляет — как его взгляд задерживается на стержнях, на гладкой поверхности камня, на мёртвой земле, которая казалась такой же чужой в темноте, как и при свете дня. — Если мы встанем у дерева, — медленно начала она, — мы будем дальше от ритуала. Если он активен ночью — лучше не спать у него под боком. Но мы не знаем, что это за ритуал. Может, он требует близости. Может, если мы отойдём слишком далеко, он перестанет на нас действовать. Или наоборот — активируется. Она поджала губы, глядя на камень. — С другой стороны, если мы останемся здесь, у самой границы, мы будем ближе. Сможем заметить, если что-то изменится. Но если ритуал решит что-то сделать — мы будем прямо в зоне поражения. Малфой молчал. Смотрел на камень, на дерево, на пространство между ними. — Мы не знаем, — сказал он наконец. — Мы вообще ничего не знаем. Ни как оно работает, ни когда, ни что будет, если мы останемся рядом или уйдём. Он повернулся к ней, и в его глазах она увидела ту же неопределённость, что чувствовала сама. — У нас нет магии, чтобы защититься, если что-то пойдёт не так. Единственное, что у нас есть — это возможность уйти подальше и надеяться, что у нас будет время среагировать. Гермиона кивнула. — Тогда ставим у дерева. Если что — будет пространство. — Гермиона кивнула. Малфой помолчал, потом коротко кивнул. — У дерева, — подтвердил он. Они двинулись к дереву. Малфой скинул рюкзак, выуживая палатку. Опустился на корточки, развернул, взял колышек. Примерился и с глухим, раздражённым выдохом вогнал его в землю. Криво. Штырь накренился, Малфой вытащил его, попробовал снова — земля не поддавалась, колышек уходил в сторону. Гермиона шагнула ближе, чтобы помочь, но он, не оборачиваясь, отрезал: — Не надо. Она замерла. Малфой сжал челюсть, поправил колышек, с силой вбил его ещё раз. Ровнее. Потом взялся за следующий. Гермиона не двинулась с места. Она просто стояла, глядя, как он возится, — руки безвольно висели вдоль тела, потому что даже скрестить их на груди было усилием, на которое у неё не осталось сил. Драко работал быстро, зло, без лишних движений. С такой злой решимостью, будто пытался вбить в землю всю свою усталость. Через пятнадцать минут палатка стояла ровно, натянутая, готовая к ночёвке. Малфой выпрямился, резко прогнулся назад, уперев ладони в ноющую поясницу, и сдавленно выдохнул — позвоночник противно хрустнул, мышцы заныли от долгого сидения на корточках. Он замер на несколько секунд с запрокинутой головой, давая телу расправиться, чувствуя, как отпускает затёкшую спину. Затем встряхнул кистями и, не глядя на Гермиону, закинул рюкзак в палатку. Она шагнула внутрь и на мгновение замерла. Внутри всё ещё была больше места, чем казалось снаружи — но не так, как положено. Вместо просторной комнаты — тесный закуток, где кровати стояли почти вплотную друг к другу, а стол втиснулся между ними с трудом. Чары расширения работали, но едва-едва, будто задыхались. Палатка встретила её запахом сухой ткани и той особенной казённой безликости, которой пропахло всё, что Министерство выдавало своим сотрудникам для временного проживания, — будто вещи специально лишали всяких признаков жизни, чтобы никто не вздумал чувствовать себя здесь как дома. Две койки с серыми, грубыми одеялами, между ними стол — просто доска на ножках, и две скамьи по бокам. Их даже не удосужились остругать как следует и оттереть въевшуюся по краям грязь. В углу темнела кухонная секция. Всё. Никаких украшений, никаких лишних вещей, ни намёка на то, что здесь можно задержаться дольше, чем на ночь, и даже это было сделано без души, как будто тот, кто утверждал эти палатки, никогда не ночевал в лесу и не знал, что даже минимальный комфорт может оказаться единственным, что удерживает человека от паники. Снаружи донеслось — негромко, больше в пустоту, чем к ней: — Да вы издеваетесь. Малфой стоял в двух шагах от палатки, глядя на серую ткань с таким выражением, будто она была сплошным оскорблением его крови и воспитания, и в этом взгляде читалось ровно столько презрения, сколько могло поместиться в одном человеке, даже немного больше. Он не ждал ответа. Не смотрел на неё, выглянувшую из разреза для входа. Просто зафиксировал факт: этот кусок ткани, натянутый на деревянных колышках, должен был стать их убежищем на всю практику, и это было худшее, что он мог представить. Гермиона вернулась и устало опустилась на край койки. Матрас прогнулся, пружины скрипнули. Она провела пальцами по грубому, колючему, пахнущему хлоркой покрывалу, невольно поджимая губы, и вдруг вспомнила другую палатку. Ту самую, которую мистер Уизли одолжил у коллеги Перкинса на чемпионат мира по квиддичу. Тогда она показалась ей нелепой — старой, пропахшей кошками, с вязаными чехлами на креслах, с этой странной, почти убогой домашностью, которая выглядела так, будто её собирали по кусочкам из чужой жизни. Гарри тогда распахнул рот, увидев внутри трёхкомнатную квартиру, а она морщилась от запаха и думала, что это самое странное место, в котором она когда-либо ночевала. А потом они взяли эту же палатку с собой в бега, и она перестала быть просто старой палаткой с кошачьим запахом. Она стала их домом. Сырым, холодным, с вечно мокрым полом, с пружинами, которые врезались в спину, с одеялами, которые не грели. Но в ней было тепло — потому что там были Гарри и Рон. Они спорили, ели консервы, строили планы, которых не было, и палатка, казалось, дышала вместе с ними, впитывая их голоса, их движение, их присутствие. А здесь — серая ткань, две одинаковые койки, стол-доска и тишина, которая не собиралась заполняться. Гермиона смотрела на пустое пространство напротив, на вторую койку, на голый свет, и думала о том, что эта палатка удивительно точно отражала то, что было внутри неё самой, а точнее, отсутствовало. Такая же пустая, безликая, без единой детали, которая могла бы выдать, что здесь кто-то живёт. И самое странное — она почти привыкла к этому. К тому, что внутри неё нет ни запаха кошек, ни вязаных чехлов, ни тепла. Только голый свет и тишина. Она слышала, как снаружи, у входа, Малфой возится — то ли проверяет полог, то ли просто переминается с ноги на ногу, не решаясь зайти. В палатке было тихо, слишком тихо, и эта тишина начинала давить, заполняя пространство между койками, между ней и его нерешительным молчанием за стеной. Она знала, что нужно выйти и начать расчёты, но тело отказывалось подчиняться — каждая мышца ныла, веки тяжелели, голова была ватной. Гермиона полезла в рюкзак, нашарила на дне маленький пузырёк с мутной жидкостью — концентрированный тоник, который всегда давали с собой в экспедиции. В блуждающем лесу они пили его каждые несколько часов, чтобы не упасть с ног: брикеты давали энергию, но не ту, что нужна, чтобы думать. Сейчас организм требовал новой порции. Она отвинтила пробку, сделала глоток. Жидкость обожгла горло, разлилась по пищеводу горячей волной, и через несколько секунд в голове прояснилось, а в теле появилась та самая неестественная бодрость, которая держит на ногах, когда сил уже нет. Гермиона поднялась, отряхнула колени, хотя на них не было ни пылинки, и шагнула к выходу, откидывая полог. Малфой стоял в трёх шагах, лицом к поляне, и смотрел вверх. Она протянула ему пузырёк. Он посмотрел на неё, потом на пузырёк, молча взял, сделал глоток, скривился — но кивнул и снова поднял голову. Она проследила за его взглядом и остановилась. Небо над ними было тёмным, но не чёрным — глубоким, бархатным, таким, каким оно бывает только в середине осени, когда воздух становится прозрачным и звёзды кажутся ближе, чем обычно, будто кто-то рассыпал их по ткани ночи щедрой, неторопливой рукой. Они были везде: крупные, дрожащие, почти живые, и между ними, в просветах, угадывалась густая, синяя глубина, которая не пугала, а наоборот, притягивала, заставляла дышать глубже и забывать, что внизу, на земле, всё по-прежнему неправильно. Она не знала, сколько они так простояли — несколько секунд или целую минуту, просто глядя на это небо, которое не зависело от магии, не знало о ритуалах и не могло помочь им выбраться, но было единственным, что оставалось неизменным и настоящим. Она на это надеялась. — Пора? Малфой повернул голову, посмотрел на неё, потом снова на звёзды, которые уже набрали силу, и коротко кивнул. Гермиона достала из рюкзака квадрант — простой, без излишеств, с отвесом на тонкой нитке и чёткими делениями, выгравированными на латунной дуге. Она проверила, ровно ли висит отвес, навела визирную прорезь на Полярную звезду — ту, что висела высоко над макушками сосен, хорошо заметная, яркая, почти на полпути между горизонтом и зенитом*, — и замерла, дожидаясь, пока грузик перестанет раскачиваться. Зафиксировала нитку пальцем, сняла показания со шкалы. — Сорок семь с половиной, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Плюс-минус полградуса. Она опустила квадрант и посмотрела на Малфоя. Тот стоял в стороне с астролябией* — старой, массивной, из потемневшей латуни, с потёртой шкалой и следами пальцев на металле. Судя по виду, инструмент пережил не одно десятилетие. Малфой навёл алидаду* на Вегу, потом на Капеллу, потом снова перепроверил Полярную, снял показания с лимба*, сверился с внутренней шкалой. — Сорок семь и одна минута, — сказал он. — С поправкой на рефракцию*. Он опустил астролябию и посмотрел на её квадрант — простой, без гербов, без истории. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на раздражение, смешанное с усталым признанием. — У тебя грубее, — сказал он. — Но ты права. Полградуса — это честнее. Мой инструмент даёт иллюзию точности, которую я не могу гарантировать. Отвес* у тебя надёжнее, чем моя алидада на ветру. Гермиона посмотрела на свой квадрант. Простая дуга, нитка, грузик. Никакой магии. Только механика. Но он дал ей информацию, которой хватило, чтобы понять: они не там, где думали. Он сунула руку в карман куртки, нашарила компас и достала его — просто чтобы проверить, совпадает ли направление на Полярную с тем, что показывает стрелка. Стрелка замерла, указывая на север. Чётко туда же, куда она только что наводила визирную прорезь квадранта. — Ну что? — спросил Малфой, убирая астролябию. — Сходится. Полярная и компас говорят одно и то же, — Она хотела уже убрать его обратно, но замерла. Перевела взгляд с компаса на камень в центре поляны, потом обратно на стрелку. Та даже не дрогнула. — Странно — Что ещё? — в голосе Малфоя проскользнула усталая раздражённость. — Компас, — она повернулась к нему. — Он не отклоняется. Вообще. Мы стоим в пятнадцати метрах от … ритуала. А компас показывает на север как ни в чём не бывало. Малфой посмотрел на компас, потом на камень, потом снова на неё. — И что? — Я не знаю, — она нахмурилась. — Рядом с мощной магией компас должен хотя бы дёргаться. Магнитное поле искажается. А он — нет. Малфой пожал плечами. — Может, этот ритуал не имеет отношения к магнетизму, — сказал он. — Или он завершён и больше не активен. Или древняя магия работает не так, как мы привыкли. Или компас просто не считывает то, что здесь происходит. Или это вообще не ритуал. — Это не ответ, — она убрала компас обратно в карман. — Это лучшее, что у нас есть, — ответил он. — Если хочешь, можешь завтра поднести его к камню и проверить. А пока — это просто странность, которых у нас и так достаточно. Гермиона сжала губы, но ничего не ответила. Он был прав — это был просто ещё один вопрос без ответа. — Сорок семь градусов, — сказала она. — На полградуса южнее, чем мы рассчитывали. Почти пятьдесят километров до нужной параллели. Если идти по прямой. Если не сбиться. Малфой хмыкнул, убирая астролябию в рюкзак. — Если не сбиться, — повторил он. — В лесу, где каждый второй ствол выглядит как предыдущий. Отличный план. Гермиона поджала губы. Она знала, где север — Полярная указывала на него, и этого хватало, чтобы понять, где восток и запад. Мысленно она отбросила вариант с кульминацией* звёзд: даже если они засекут местное время, без гринвичского хронометра* это ничего не даст. Оставалась только Луна. Она перевела взгляд на неё. Та висела низко над лесом, бледная, почти прозрачная в окружении звёзд, и в голове у Гермионы вспыхнула мысль — яркая, обманчиво простая, как луч света в темноте. Метод лунных расстояний. Она читала о нём в книгах по навигации, когда готовилась к австралийскому походу. Если измерить угол между Луной и яркой звездой — скажем, Регулом или Спикой, — то в эфемеридах* есть таблицы этих расстояний для каждого часа по Гринвичу. Теоретически она могла бы вычислить гринвичское время. Без хронометра. Только по звёздам. Сердце забилось чаще. Она открыла рот, чтобы сказать это Малфою, но он опередил её. Он стоял с астролябием, глядя на Луну, и на его лице было то же выражение, которое она чувствовала у себя: понимание, что у них есть теоретическая возможность, и осознание, что они не смогут её использовать. — Ты умеешь считать поправки на параллакс*? — спросил он, не глядя на неё. — В темноте? С этим инструментом? Гермиона промолчала. — Параллакс Луны, — продолжил он, и в голосе появились нотки лектора, человека, который объясняет очевидное, но не хочет звучать снисходительно. — Она слишком близко к Земле. Её положение на небе меняется в зависимости от того, где ты стоишь. Даже если мы измерим угол, нам нужно будет вводить поправку на наше местоположение — на широту, которую мы только что определили с точностью до лиги. Погрешность наложится на погрешность. Он опустил астролябию и повернулся к ней. Тусклый свет из палатки падал на его лицо сбоку, и Гермиона вдруг заметила, что он выглядит старше, чем был на самом деле — тени под глазами, заострившаяся линия челюсти, складка между бровями, которую она раньше не замечала. — И это не считая рефракции, — добавил он, кивнув в сторону горизонта. — Луна слишком низко. Атмосфера смажет нам угол на полградуса, даже если мы правильно измерим. А полградуса в долготе на этой широте — это почти двадцать пять миль. Тридцать миль леса, Грейнджер. В которых мы будем идти наугад. Гермиона посмотрела на свои руки. Они дрожали — не мелко, как от холода, а крупно, как будто внутри неё что-то билось, пытаясь вырваться наружу. Она сжала пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, но дрожь не проходила. Теория — это одно. Она знала метод — она читала о нём, могла бы объяснить его первокурснику, нарисовать схему, расписать формулу. Но сделать это в лесу, с ручным астролябием, под открытым небом, когда каждый градус ошибки уводит их на сотню километров, — совсем другое. Она никогда не делала этого на практике. И сейчас, в этой темноте, с усталой головой и дрожащими руками, она не была уверена, что сможет. — Нет, — признала она тихо. Голос прозвучал глухо, и она ненавидела себя за эту глухоту, потому что она звучала как слабость. — Не умею. Не здесь. Она убрала таблицы в карман куртки и посмотрела на Малфоя. Он стоял, глядя на звёзды, и в его позе не было надежды — только усталая готовность принимать то, что есть. — Значит, у нас только широта, — сказала она. — Мы знаем, что мы на сорок седьмой параллели. Плюс-минус лига. И знаем, где север. Всё. Малфой опустил астролябию и посмотрел на неё. — Это больше, чем ничего, — сказал он, и в его голосе не было утешения — только констатация факта, которая звучала почти жестоко в своей правоте. Гермиона кивнула и снова подняла голову к небу. Звёзды смотрели на неё сверху, такие же далёкие и равнодушные, как и час назад. — Мы знаем широту, — сказала она, пытаясь найти хоть какой-то якорь. — Сорок семь градусов. Мы на полградуса южнее. Примерно пятьдесят километров до параллели. Нам нужно просто идти на север, а там… — А там — что? — перебил Малфой, и голос его был ровным, без раздражения, что делало его слова ещё страшнее. — Мы выйдем на сорок седьмую параллель и окажемся в лесу, потому что долгота неизвестна. Он поднял астролябию, глядя на неё поверх латунного кольца. — Сколько времени мы ходили в лесу? По твоим ощущениям? Гермиона задумалась. Она не хотела отвечать, но правда была очевидна, тело говорило само за себя. — Два дня, — сказала она. — Может, три. — Тот лес не подчиняется обычной геометрии, — сказал Малфой. — Мы могли уйти на восток или запад на сотни миль. За три дня в нём, может быть, можно пересечь половину континента. Или никуда не уйти вообще. — Я знаю, — сказала она тихо. — И ты знаешь скорость, с которой мы идём по этому лесу, — продолжил он, не давая ей уйти от ответа. — Без дорог, без карт, без троп. С рюкзаками и одним фонарём. Пять миль в день, если повезёт. Малфой повернулся к северу, и в темноте его профиль казался вырезанным из чёрного камня. — Даже если мы выйдем на нужную широту через два дня, даже если мы случайно угадаем направление по долготе, сектор семнадцать — это не точка. Это квадрат в сто миль по каждой стороне. Мы можем идти месяц и пройти мимо них в пяти милях, потому что у нас нет карты и нет компаса, который показывает долготу. Он опустил астролябию и повернулся к ней. Тусклый свет из палатки падал на его лицо сбоку, высвечивая острые скулы, тени под глазами, заострившуюся линию челюсти — и Гермиона вдруг заметила, что он выглядит старше, чем был на самом деле. — Мы знаем, где север. Мы знаем, на какой мы параллели. Мы знаем, что цель — где-то там, впереди. Но пешком мы не дойдём. Потому что мы не знаем главного — где мы на этой параллели. И без долготы каждый шаг на восток или запад — это лотерея. Мы можем идти не к цели, а от неё. Гермиона смотрела на него, и внутри неё что-то обрывалось, потому что она знала — он не преувеличивает. Если их ошибка по долготе — хотя бы один градус, это восемьдесят пять километров леса. Если три — триста. Две недели пути в никуда, а потом — море, которое скажет им, что они ошиблись. — Восемьдесят пять километров, Малфой. Пешком. По незнакомому лесу. Без дорог. Это не приключение — это смерть. Он ничего не ответил. Просто стоял рядом, глядя в ту же темноту. — Значит, мы не можем идти, — сказала она. Голос прозвучал глухо, но это была не слабость — принятие. — Не можем, — подтвердил он. — Не туда. Не с тем снаряжением. Не с той точностью. Он помолчал. — Остаётся только ждать. Пока кто-то не найдёт нас. Или пока магия не вернётся. Пешком этот лес нас съест. Гермиона подняла голову к звёздам. Они дали ей широту, но не дали дороги. Она знала, где север, но не знала, куда идти. И впервые за долгое время она не знала, что делать дальше. — Или завтра мы попробуем разобраться с тем, что стоит в центре поляны, — внезапно для себя самой сказала она, опуская взгляд на лес, который чернел за спиной Малфоя. — Мы не хотели лезть в это без подготовки. Подготовки у нас всё ещё нет, но теперь и выбора — тоже. Малфой проследил за её взглядом, потом коротко кивнул. — Утром, — сказал он. — При свете. Гермиона убрала квадрант в карман куртки и опустилась на траву. Малфой сел рядом, и они сидели в темноте, глядя на камень и стержни, которые ждали их до утра. Тишина затягивалась, и Гермиона уже начала привыкать к ней, когда Малфой вдруг поднялся — резко, как будто его что-то укусило. — Я хочу есть, — сказал он, и в голосе его не было ни драмы, ни усталости, от чего весь этот разговор о широтах и долготах, о прецессии и параллаксе вдруг показался чем-то нелепым и далёким. — Потому что если я ещё раз съем эти безвкусные брикеты, которыми мы питались в лесу, я начну грызть кору, — добавил он, дёрнув плечом. — Хоть что-то нормальное. Он развернулся и пошёл к палатке, не оглядываясь. Гермиона сидела на траве, глядя ему в спину, и чувствовала, как внутри, там, где ещё минуту назад была только пустота и принятие, шевелится что-то странное, почти забытое. Она не рассмеялась — нет, смеха не было, — но уголки её губ дрогнули, и она поняла, что это, наверное, самое человеческое, что он сказал за весь день. Малфой шагнул внутрь первым — и замер. Гермиона, уже почти провалившаяся в голодную дремоту, услышала, как он остановился на пороге и не двигается, и подняла голову. Он стоял, вцепившись пальцами в край полога, и смотрел на внутренности палатки так, будто его ударили по лицу. — Ты это видишь? — глухо выдохнул он. — Что именно? — Это. — Он шагнул вглубь — всего два шага, и упёрся в стол. Палатка кончилась, не успев начаться. — Чары расширения еле работают, — она зашла следом, останавливаясь у него за спиной. — Я вижу, что они еле работают, — он повернулся к ней, и в его глазах не было привычной колкости — только растерянность, которую он пытался спрятать. — Я спрашиваю — это всё? Гермиона молчала. Малфой медленно опустился на скамью. Та жалобно скрипнула под его весом. Он положил руки на стол — кривой, шаткий, с пятнами от кружек — и уставился в одну точку. — У моей матери была такая палатка, — сказал он наконец, и голос стал тише. — Внутри — гостиная, камин, три спальни. Она брала её в путешествия. Я думал, здесь будет что-то похожее. — Здесь тесно, — сказала она, и это прозвучало глупо. Но другого слова не было. — Здесь не тесно, Грейнджер. Здесь дышать нечем. Он провёл рукой по лицу — резко и устало. Она смотрела на него и не знала, что сказать. Потому что он был прав. Потому что она сама, когда зашла, испытала то же самое — только у неё не было сил злиться. Она просто приняла, как принимаешь всё, когда внутри пустота. Малфой поднял на неё глаза. В них больше не было растерянности — только усталость и злая решимость. — Я хочу есть. Потому что если я сейчас не съем что-то, я разнесу этот чёртов шкаф. Он поднялся — резко, как будто скамья обожгла его, — и шагнул в угол палатки. Там, втиснутая между стенкой и входом, стояла кухонная секция. Узкий шкафчик с плитой и чугунной сковородкой, над которой висел закопчённый котелок. Она заметила её, когда заходила, но не успела рассмотреть как следует. Малфой открыл ящик, не глядя вытащил банку тушёнки, пачку сухарей, ещё одну банку — с паштетом, судя по этикетке, — и бросил всё на стол. Ложки звякнули о деревянную столешницу, и этот звук показался ей неожиданно громким в тишине палатки. — Ешь, — хрипло вздохнул он, опускаясь на скамью напротив. Гермиона села и взяла сухарь — тот был твёрдым, шершавым, с крошками по краям. Она макнула его в холодную тушёнку — жирную, с кусками мяса, которые плавали в сером соусе, — и откусила. Сухарь хрустнул, мясо было холодным и солёным, но она жевала, почти не чувствуя вкуса, потому что тело требовало еды, требовало наполниться, и оно не собиралось ждать, пока она начнёт разбирать оттенки. Малфой тоже ел. Быстро, жадно, но без суеты — как человек, который привык делать всё чётко, даже когда голоден. Он брал сухари один за другим, макал в тушёнку, жевал, глотал, и в этом движении было что-то почти механическое, будто он не позволял себе чувствовать удовольствие от еды, а просто выполнял необходимую функцию. Гермиона смотрела на его руки — длинные пальцы, которые ловко держали ложку, открывали банку, поддевали из неё мясо, — и думала о том, что из всех людей, которых она могла бы сейчас представить напротив себя в этой палатке, он был последним. Она взяла второй сухарь, потом третий. Открыла вторую банку — паштет, серый, с жирными прожилками, — и макнула в него, не спрашивая, можно ли. Малфой не посмотрел на неё, просто подвинул банку ближе к ней и продолжил есть. Через несколько минут они оба замедлились. Голод отступил, оставив после себя тяжёлое, почти ошеломляющее чувство сытости, от которого хотелось просто сидеть, не двигаться и смотреть в одну точку. — Что будем делать завтра? — спросил он, и в голосе не было вызова — только вопрос, на который он и сам знал ответ. — Идти к камню, смотреть, что там. — Она помолчала. — Мы не знаем, что это за ритуал, но, возможно, именно он держит нас здесь. Значит, его нужно понять. Или отключить. Малфой кивнул — медленно, как человек, который уже принял это решение и теперь просто соглашается с ней — и опустился на койку. Грубое одеяло хрустнуло под его весом. — Утром, — отозвался он. — При свете. Здесь собраны термины, которые герои используют в диалоге. Они не выдуманы автором — все методы и инструменты реально существовали и использовались в мореплавании до XX века. Астролябий — древний угломерный инструмент для определения положения звёзд и планет над горизонтом. Состоит из подвешенного кольца с градусной шкалой по краю и вращающейся линейки, которую наводят на светило. С его помощью можно измерить высоту звезды над горизонтом с точностью до нескольких угловых минут. Основной инструмент мореплавателей до XVIII века. Алидада — вращающаяся часть астролябия (или теодолита) с визирными приспособлениями на концах. Именно через неё наблюдатель наводит инструмент на звезду. По положению алидады на лимбе считывают угол. Лимб — круговая шкала с делениями (в градусах и минутах), нанесённая по краю астролябия. По ней снимают показания после наведения на светило. Рефракция — преломление света в атмосфере Земли. Из-за изменения плотности воздуха с высотой звёзды кажутся немного выше, чем находятся на самом деле. У горизонта эффект может достигать 0.5° (это видимый диаметр Луны), а на высоте 47° — всего около 1 угловой минуты. Навигатор обязан вносить поправку на рефракцию, иначе ошибка в измерении высоты перейдёт в ошибку в координатах. Зенит — точка на небесной сфере, расположенная прямо над головой наблюдателя. Высота звезды измеряется от горизонта до зенита — это даёт угол от 0° (на горизонте) до 90° (в зените). В навигации важно знать, что Полярная звезда находится на полпути от горизонта к зениту, чтобы оценить широту. Отвес — грузик на нитке, который всегда направлен строго вниз, к центру Земли. В угломерных инструментах (квадрантах, астролябиях) отвес используется для выверки вертикали: если нитка отклоняется от нулевой отметки, значит, инструмент наклонён, и измерения будут неточными. Простая механика, которая не требует магии и работает в любых условиях. Кульминация — момент, когда светило проходит через небесный меридиан наблюдателя (т е достигает максимальной высоты над горизонтом). Засекая время кульминации яркой звезды, можно определить местное звёздное время. Но для перевода в долготу нужно знать гринвичское время в тот же момент. Хронометр — особо точные механические часы, способные сохранять показания в морской качке и при перепадах температур. Синхронизированный с Гринвичским временем хронометр позволяет определить долготу: разница в 1 час между местным временем и гринвичским равна 15° долготы. До изобретения радиосигналов точного времени — единственный способ определить долготу в открытом море. Метод лунных расстояний — способ определения долготы без хронометра. Навигатор измеряет угловое расстояние между Луной и Солнцем (или яркой звездой) и сверяет с таблицами эфемерид, где для каждого момента по Гринвичу рассчитано это расстояние. Сложность метода в том, что Луна быстро движется (~0.5° в час), а её видимое положение зависит от параллакса и рефракции. Расчёты требуют сферической тригонометрии и занимали у опытных штурманов до 4 часов. Эфемериды — таблицы с вычисленными положениями небесных тел на каждый день года. В мореплавании XIX века — настольная книга штурмана. В тексте у Гермионы — таблицы положений звёзд и Луны относительно Гринвичского меридиана, необходимые для определения долготы. Параллакс — видимое смещение объекта при наблюдении из разных точек. В астрономической навигации речь идёт о суточном параллаксе: Луна находится так близко к Земле, что её положение на небе зависит от того, где на Земле стоит наблюдатель. Поправка на параллакс может достигать 1° и является главной сложностью метода лунных расстояний. Для звёзд параллакс пренебрежимо мал (доли угловой секунды).