Глава 12

Глава 12

 

«Иногда мне кажется, что мы оба уже мертвы, просто забыли упасть».

 

    Небо висело над ней такое огромное и неожиданно синее, что Гермиона на мгновение забыла, как дышать, — просто стояла и смотрела вверх, задрав голову так, что шея заныла, а волосы, мокрые от пота и тумана, холодной тяжестью сползли по спине, прилипая к куртке. Это было настоящее небо, а не тот бледный, больной просвет между серыми стволами, к которому она успела привыкнуть за бесконечные часы блуждания внизу, — высокое, глубокое, с редкими облаками, медленно ползущими с запада на восток, и от этой обыденной, ничем не примечательной красоты у неё внутри что-то сжалось, а потом резко, почти болезненно разжалось, как пружина, которую слишком долго держали зажатой.   Драко стоял в трёх шагах от неё, она заметила это только краем глаза, потому что оторваться от неба было выше её сил. Он тоже смотрел вверх, но иначе — не заворожённо, а с каким-то недоверчивым, почти подозрительным прищуром, будто это могло в любой момент оказаться очередной иллюзией леса, очередной ловушкой, которая рассыплется, стоит только моргнуть. Его руки висели вдоль тела, пальцы были расслаблены — впервые за всё время, как она себя помнила, — и плечи, которые он обычно держал с такой аристократической, почти болезненной прямотой, словно на них лежала невидимая, но очень тяжёлая корона, сейчас были опущены, ссутулены, и в этой позе было что-то усталое, почти сломленное, что делало его похожим не на надменного чистокровного волшебника, а на обычного парня, который просто очень сильно устал и хочет одного — чтобы всё наконец закончилось.   — Мы вышли, — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло, с каким-то скрипом, будто она не пользовалась им несколько дней.   Малфой ответил не сразу. Он медленно опустил голову — так же медленно, как она когда-то опускала книги на библиотечную полку, боясь повредить корешки, — и перевёл взгляд на неё. В его глазах, серых, с тёмными кругами внизу и красными прожилками в уголках, не было привычной колкости — только усталость и странное, почти детское недоумение, будто он не понимал, как они вообще сюда попали и что теперь с этим делать.   — Выходит, что так, — ответил он наконец, его голос сел так же, как у неё, — низко, с хрипотцой, почти шёпотом. А потом глубоко, почти жадно вдохнул, прикрывая глаза, — не тот осторожный, приглушённый полувдох, которым они дышали там, позади, боясь лишний раз напомнить лесу о своём существовании, а полную, размашистую грудь воздуха, будто пробовал его на вкус после долгой голодовки. Здесь всё было другим: чистым, свежим, пахнущим влажной травой и нагретой землёй, — совсем не тем, что преследовало их всё это время своей гнилой, болотной прелью.   Гермиона, наконец, опустила голову, растирая шею рукой — казалось, она могла смотреть на небо вечно, если бы она не затекла и не начала бы ныть, — и перевела взгляд на Малфоя. Его куртка была расстёгнута, воротник сбит набок, а на шее, где обычно заканчивался безупречный ворот рубашки, виднелась тонкая, бледная кожа и чуть заметное биение жилки — быстрее, чем следовало бы для человека, который только что вышел из смертельной ловушки и должен был бы радоваться, а не нервничать. Он смотрел на неё так, будто чего-то ждал, — не инструкций, не приказов, а просто знака, что всё правильно, что они живы и это не сон, который рассыплется в любую секунду. И в тот же миг ветер — лёгкий, почти невесомый — колыхнул его светлые волосы, упавшие на лоб. В блуждающем лесу ветра не было, а тут — был.   Гермиона сделала шаг вперёд — не к нему, просто в сторону, чтобы проверить, слушаются ли её ноги, — трава под ботинками оказалась мягкой, мокрой от росы, совсем не такой, как там, позади, где мох был скользким и неестественно упругим, будто под ним не было земли, а была только пустота и тишина. Она наступила на что-то твёрдое — маленький камешек, сучок, может быть, шишку, — и этот звук, сухой и отчётливый, прозвучал так громко в окружающей тишине, что она вздрогнула.   — Нужно осмотреться, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем она себя чувствовала. — Понять, где мы и что здесь было.   Она замерла на полуслове, прислушиваясь к шелесту листвы, и вдруг поняла, что у неё нет сил даже повернуть голову — ни физических, ни ментальных, ни даже тех крошечных, заёмных, которые она обычно выуживала из глубин своего перфекционизма, когда надо было доделать отчёт или дочитать главу, потому что «я должна». Ноги дрожали под тяжестью собственного тела, голова кружилась от свежего, слишком чистого воздуха, а пальцы, которые она пыталась сжать в кулак, чтобы унять эту дурацкую, предательскую дрожь, не слушались, просто не слушались, как будто связь между мозгом и телом оборвалась где-то на полпути. И теперь она могла только стоять и смотреть на мягкую зелёную траву, на которую так хотелось просто лечь и не двигаться, может быть, час, может быть, день, может быть, всю оставшуюся жизнь, которой, она была почти уверена, осталось не так много.   Малфой, должно быть, почувствовал то же самое или просто увидел, как она сжала кулаки и покачнулась, когда попыталась сделать ещё один шаг, потому что его рука — тёплая, сухая, с длинными, чуть дрожащими пальцами — легла на её плечо, не сильно, не властно, а просто как напоминание: земля существует, гравитация работает, ты не упадёшь, потому что я тебя держу. Он ничего не сказал — ни «сядь», ни «отдохни», ни привычного язвительного «Грейнджер, ты себя сейчас загнала быстрее, чем любой артефакт», — просто стоял рядом, и этого молчаливого, почти неловкого присутствия оказалось достаточно, чтобы она перестала бороться с собственным телом и разрешила себе то, чего не разрешала годами, — просто остановиться.   — Давай сядем, — сказал Малфой, и это было не предложение, потому что его голос звучал так, будто у него самого ноги подкашивались, и он просто не хотел падать первым. — Пять минут. Ничего не случится.   Гермиона не стала спорить. Она мелко кивнула, опустилась на траву — мягкую, влажную, пахнущую землёй и чем-то ещё, давно забытым, — и откинулась назад, опираясь на руки. Малфой сел рядом, на расстоянии вытянутой руки, не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие — не как угрозу, а как что-то тёплое и живое, что дышит в такт с ней.   Они молчали. Гермиона не знала, сколько прошло времени — может, пять минут, может, пятнадцать, может, полчаса. Может быть, они оба провалились в какое-то пограничное состояние между сном и бодрствованием, когда тело отдыхает, а мозг всё ещё работает, но на самом низком, базовом уровне, достаточном только для того, чтобы дышать и чувствовать ветер на лице.    Малфой не двигался, она не двигалась, и это было единственное, что сейчас имело значение: они оба ещё живы, они дышат, они сидят на мягкой траве под настоящим небом, и никакой лес их сейчас не достанет.    Она поймала себя на том, что смотрит на его профиль — острый, бледный, с тёмными кругами под глазами, — и думает о том, что впервые видит Малфоя по-настоящему расслабленным. Не собранным, не напряжённым, не готовым к атаке или защите, а просто — выключенным. Как будто он разрешил себе не думать, не контролировать, не просчитывать всё на три шага вперёд, и от этого его лицо стало почти чужим. Даже лежа в кровати перед сном в общежитии, он был напряжен— брови сдвинуты, челюсть сжата, будто он и во сне продолжал с кем-то сражаться. А сейчас — нет. Сейчас он просто сидел с закрытыми глазами, и это было страннее, чем если бы он заговорил на древнем языке или достал палочку с намерением её убить.   Первым поднялся Малфой. Медленно, с усилием, будто каждое движение давалось ему через боль. Он потянулся, хрустнув шеей, отряхнул штаны от налипшей травы и, даже не глядя в её сторону, бросил:   — Вставай, Грейнджер. Осмотримся.   Он не протянул руку — она заметила это краем глаза, потому что движение сбоку от неё было каким-то незавершённым, будто он на секунду задумался, потом передумал и сжал пальцы в кулак, пряча жест в карман куртки. Гермиона поднялась, провела ладонями по бёдрам и пошла следом.    Малфой, сделав всего несколько шагов, внезапно остановился. Она почти наткнулась на него, замерла за плечом и только тогда подняла голову.   Поляна, на которую их выбросило, имела неправильную, почти болезненную форму — не круг и не овал, а что-то рваное, будто лес в этом месте когда-то заболел и так и не выздоровел, оставив после себя зияющую рану, которую пытались зашить, но нитки сгнили, а края разошлись снова. По периметру она была живой — до оскорбительного живой, будто лес специально вырастил этот клочок земли, чтобы насмеяться: сочная, ярко-зелёная трава мягко пружинила под ногами, и даже воздух здесь был другим, не спёртым и не гнилым, а сладковатым, с примесью мёда и нагретой листвы. По краям теснились старые, замшелые стволы с низко нависающими, тяжёлыми ветвями, которые тянулись внутрь, но не касались земли, застыв в напряжённом, неестественном ожидании, будто их что-то удерживало на границе, не пуская дальше.   Но в центре, метрах в пятнадцати от того места, где они стояли, природа будто сдалась — или, наоборот, показала своё истинное лицо. Там, куда не дотягивались даже корни старых деревьев, трава резко обрывалась, сменяясь голой, вытоптанной землёй, серой и твёрдой, как старая кость, а на этой земле, выжженной и спрессованной, проступали линии — неглубокие, но отчётливые борозды, края которых оплавились и застекленели, блестя на солнце как потёки свечного воска, застывшие в бесконечном, судорожном движении. По этой мёртвой земле были рассыпаны молодые деревья — слишком прямые, слишком одинаковые, выстроившиеся в круг, который не был идеальным, но стремился им стать, как ученик, который старательно выводит окружность, зная, что идеала не достичь, но пытаясь снова и снова.   В самом центре этой мёртвой проплешины, куда сходились линии, как спицы колеса к оси, лежал камень — плоский, тёмный, неестественно гладкий для этого места, полного корней, острых обломков и сухой, потрескавшейся земли. Он был вкопан в землю ровно на половину толщины, и вокруг него, по кругу, в землю были вбиты стержни — тонкие, чёрные, без единой руны, без гравировки, без опознавательных знаков, просто куски металла, которые кто-то воткнул и забыл, но забыл не случайно, потому что стояли они слишком прямо, слишком ровно, и расстояние между ними казалось выверенным до миллиметра, хотя глазом это было не уловить — только ощущением, которое шептало: здесь работали не на глазок. Воздух над этим местом дрожал — не от жары, а от чего-то другого, невидимого и тяжёлого.   Гермиона сделала несколько шагов вперёд, обходя Малфоя, и остановилась на границе, где живая зелёная трава вдруг превращалась в серую, вытоптанную землю — переход был резким, будто кто-то провёл невидимую линию, за которой природа переставала существовать. Она опустилась на корточки, провела пальцами по краю этой границы: с одной стороны — мягкая, упругая трава, с другой — твёрдая, спрессованная корка, на которой не росло ничего и, кажется, не могло расти уже давно.   Малфой подошёл сзади и встал рядом, тоже глядя на эту мёртвую проплешину. Его дыхание было ровным, но Гермиона чувствовала — он напряжён. Не тем острым, боевым напряжением, которое она видела у него на комиссии, а каким-то другим, глухим, будто где-то внутри, на уровне инстинктов, его тело уже поняло, что здесь что-то не так, а мозг ещё догонял.   — Ты это видишь? — тихо спросила она, не оборачиваясь.   — Вижу, — ответил он так же тихо. — Вопрос — что именно.   Она поднялась и сделала аккуратный шаг на мёртвую землю. Под ботинком хрустнуло — не трава, а что-то другое, мелкое и ломкое, может быть, спекшиеся комья грязи, может быть, что-то, чему она не хотела подбирать названия. Шрам на руке дёрнулся — не больно, а тревожно, как предупреждение, которое она пока не умела читать.   Они стояли у края мёртвой зоны, на живой траве, глядя на камень, стержни и оплавленные борозды. Малфой первым нарушил молчание.   — Это не природное, — сказал он, и голос у него был ровным, почти безразличным, но Гермиона заметила, как его пальцы сжались в кулак. — Кто-то делал здесь что-то намеренно.   — Ритуал? — спросила она, хотя ответ знала заранее.   — Похоже. Борозды сходятся к камню — это геометрия призыва или удержания. Стержни — границы круга. Камень, возможно, якорь. — Он помолчал, разглядывая чёрные прутья. — Но я не узнаю эту схему. Ничего похожего я не видел ни в отчётах, ни в библиотеке отца.   Гермиона обошла мёртвую зону по периметру, держась на безопасном расстоянии. Тишина внутри давила — не на уши, на что-то другое, на кости, на внутренности, на тот самый шрам, который теперь пульсировал в такт каким-то невидимым волнам, исходящим от камня.   — Может, это старая магия, — предположила она, возвращаясь к Малфою. — Древняя. Та, о которой не пишут в учебниках, потому что сами авторы не знали, как её классифицировать.   — Или тёмная, — поправил он, не спрашивая, а утверждая. — Та, о которой не пишут, потому что писать запрещено.   Они замолчали. Ветер с края поляны доносил запах травы и нагретой земли, но здесь, у границы мёртвой зоны, пахло по-другому — озоном и чем-то сладковатым, приторным, от чего хотелось отойти подальше, но нельзя, потому что надо было понять, с чем они имеют дело.   — Я не знаю, что это, — признался Малфой, и в его голосе впервые за долгое время проскользнуло что-то, похожее на растерянность. — Но мне здесь не нравится. И тебе, Грейнджер, тоже не должно.   Она кивнула. Не нравилось — слишком слабое слово для того, что она чувствовала, когда смотрела на этот камень, на эти стержни, на эту мёртвую, выжженную землю, которая пахла грозой и чем-то ещё, чему не было названия.   — Выяснять, что здесь было, будем потом, — сказала она, поворачиваясь к нему спиной. — Это не наша зона, не наша компетенция. Нам нужен сектор семнадцать, а не древние ритуалы, которые кто-то проводил неизвестно когда и зачем.   — А если это ключ к тому, как отсюда выбраться? — Малфой не двинулся с места, его голос звучал ровно, но в нём прорезалась та знакомая нотка упрямства, которую она слышала каждый раз, когда он был уверен, что прав. — Мы попали сюда не случайно. Аппарация дала сбой. Карта не работала. Часы встали. И теперь мы стоим на поляне, где кто-то явно проводил или собирался провести какой-то ритуал. Ты правда думаешь, что это совпадение?   Гермиона замерла. Он был прав — и это бесило. Она обернулась, посмотрела на него, потом на камень, на стержни, на мёртвую землю, которая тянулась к центру, как будто её кто-то выжег изнутри.   — Допустим, это связано, — сказала она осторожно. — Допустим, мы потратим силы и время на изучение того, в чём ни черта не смыслим, потому что древняя ритуальная магия — это не моя специализация и, судя по твоему лицу, не твоя тоже. А потом окажется, что это тупик. И мы застрянем здесь ещё на день, без еды, без нормального сна, с сомнительным запасом магии.   Малфой молчал, сжав челюсть.   Гермиона машинально провела пальцами по левому предплечью — и замерла. Шрам дёрнулся. Коротко, сухо, как задетый нерв. Он дёргался и раньше, на поляне, когда они только вышли, и в тот момент, когда они стояли у края мёртвой земли, и ещё несколько раз за те полчаса, что они здесь, — но она каждый раз отмахивалась, списывала на усталость, на напряжение, на то, что просто показалось. А сейчас он дёрнулся снова, и вдруг, впервые за всё это время, она это осознала.   — Он снова живой, — сказала она тихо, больше себе, чем ему, и в голосе проскользнуло что-то, похожее на испуг. — В лесу он молчал. Я думала, может, он вообще перестал. А теперь снова дёргается. И дёргался всё это время, а я не замечала.   Малфой проследил за её жестом, на секунду задержав взгляд на её рукаве, потом молча достал палочку. Короткое, выверенное движение — и над его ладонью вспыхнул слабый, мерцающий огонёк, не такой яркий, как обычно, не такой уверенный, но живой.   — Магия вернулась, — констатировал он, гася свет. — Не полностью, но лучше, чем до этого.   Он убрал палочку и посмотрел на неё — долго, внимательно, что-то взвешивая в голове.   — Ладно, — выплюнул он, процедив слово сквозь зубы, даже не глядя на неё — уставился в сторону камня, в эту мёртвую землю, будто она была виновата в том, что он вынужден соглашаться. — Твоя взяла. Пробуем аппарировать. Но если нас выбросит обратно — я копаю. И ты мне помогаешь. Без вариантов.   Когда он наконец перевёл на неё взгляд, он был тяжёлым, злым — не на неё, на то, что она оказалась права, а он вынужден это признать. Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, почти забытая волна решительности. Она протянула ему руку.   — Договорились.    Малфой посмотрел на её ладонь, потом на неё и сжал пальцы — привычным, уже въевшимся в память жестом, как в прошлый раз, на точке сбора, когда они только входили в этот кошмар. Только тогда его рука была холодной и собранной, а сейчас — чуть влажной от пота, и пальцы слегка дрожали, хотя лицо оставалось непроницаемым.   — Будет смешно, — раздался хриплый голос у неё над ухом, — не героическая гибель в бою с тёмным артефактом, а простое, глупое, бессмысленное застревание в пространственной петле, из которой нет выхода.   — Закрывай глаза, — выдохнула она. — И не отпускай.   — Сорок седьмой квадрат, восточная оконечность, — напомнил Малфой.    Гермиона закатила глаза и кивнула. Она крутанулась на месте, без суеты, как учили, — настойчиво, целенаправленно, неспешно. Всё шло как обычно: пространство поддалось, внутренний компас загорелся, ведя сквозь ничто. А потом мир сжался — в глазах потемнело, грудь стиснули железные обручи, не давая вдохнуть, глаза вдавило внутрь черепа, барабанные перепонки прогнулись. Она не могла ни пошевелиться, ни выдохнуть, только чувствовала пальцы Малфоя, вцепившиеся в её ладонь мёртвой хваткой. Это было правильно. Так и должно было быть.   А потом — резко, как удар, — всё кончилось. Она жадно глотнула холодный влажный воздух и открыла слезящиеся глаза.   Вокруг была та же поляна. Та же мёртвая земля в центре, те же чёрные стержни, тот же камень, та же граница, где живая трава обрывалась, как ножом отрезанная. Ветер шевелил волосы, где-то на краю поляны шелестела листва, но здесь, внутри мёртвого круга, не двигалось ничего.   Малфой выругался сквозь зубы, отпустил её руку и отошёл на шаг, запустив пальцы в мокрые волосы.   — Вот и аппарировали.