Ночь продолжается по-настоящему

I. Это действительно было сложно понять, как всегда бывает в и без того во многом непонятных ситуациях. Может, именно поэтому к этому вопросу больше никто не вернулся, по крайней мере в таком виде. Зато кое-что - а именно шаги по направлению к галерее - прояснилось. Если точнее, прояснилось то, кому эти шаги принадлежали: как-никак, нельзя было назвать удивительным появление здесь Дэвида Коллинза, будто не обратившего внимание ни на Сью, ни на Кортни, очевидно, по довольно простой причине: профессор думал о чем-то чуть более отдаленном по сравнению с библиотекой как минимум, а этим Карлштейном - как максимум. Только Кортни невольно сделала лихорадочное и необъяснимое наблюдение: удивительно, как до определенного часа можно стараться сделать что угодно, чтобы только обратить внимание человека на себя, а потом радоваться, что он этого - наоборот - не делает, как к девушкам, по молчаливой команде Сью двинувшимся в противоположную мистеру Коллинз сторону, всё же прямо посмотрел тот самый человек, чье мысленное отсутствие здесь сначала подавало некоторые надежды: -Разве хозяину теперь будет дело до всех остальных? Сью, на удивление одногруппницы, не позволила повиснуть тишине: -Разве вы не заметили тот портрет в той комнате… Ну, которая поменьше, - Кортни отчего-то могла поклясться, что Сью сейчас, вооружившись какой-то незначительной информацией, фантазирует на ходу, и от понимания этого что-то глубоко внутри не просто холодело, но как будто покрывалась ледовой корочкой. Тем временем, фантазия продолжалась: -Мина, конечно, глотнула здесь… ну, вина, но всё могло пойти не так, и, может должно было. Не знаю, были ли вы там, но… Могло показаться, что только сейчас случилось неслыханное: Дэвид Коллинз был не в курсе чего-то, что могло бы казаться тем, что сделает ему честь. Даже голос его казался куда более отрывистым, чем обычно, когда он начал говорить. -Если это так, то нет смысла не идти к нему тут же, - мужчина огляделся вокруг так спокойно, как это не делал в стенах замка в эту ночь никто. -Я это и собиралась… -Как и я, но по другой причине. Только, - Кортни почувствовала, что невидимые цепи отчего-то отпускают ее, прежде чем ее сковали другие, - не стоило недооценивать то, отчего я был в библиотеке и что я теперь знаю об истории замка. Если бы Кортни повернулась, то наверняка поняла бы, что со Сью теперь явно что-то не так. Если бы ее мысли в этой ситуации могли бы собраться воедино, то через мгновение она бы сделала и вывод из этого: подруга… То есть как подруга? Скорее человек, который еще немного - и был бы обречен стать ей. Словом, Сью теперь в равном с ней положении. Еще немного, и можно было бы (раз уж Коллинз понял, что Сью только пытается уйти поближе к остальным ребятам или что-то вроде этого, однако радоваться догадливости было вовсе не время) начать обвинять ту, которая в саму последнюю минуту все же подругой стать не успеет, во всем, в чем только обвиняли ее… За исключением чего-то вроде «Барби», конечно. Когда в этот их… конец равно с Коллинзом в итоге «вложилась» и Сью, иначе и поступить как будто было нельзя. Действительно, к этому самому концу всё было, казалось, готово. Девушке даже показалось, что началось что-то вроде слуховых галлюцинаций (кажется, так это называется): не может же казаться, что где-то рядом камень упал… или два? Однако вся та злость, которая так и не оказалась выплеснута на Сью, и не зря… (Да, не зря: разве она бы не поступила так же? Как будто бы она сама отпираться умеет!) Превратилась во что-то другое, от чего хотелось открыть глаза и встать на ноги, и плевать, что это невозможно… Она ведь зажмурилась, как только ее заковали во второй раз. Отчего она этого не заметила? Рядом снова словно упал камень, а сзади послышалось неясно чье сдавленное «Как»?! Сью? Не похоже… Эта мысль подтвердилась в ту же секунду: одногруппница подала голос потом: -Очень просто: не только - так Мина когда-то сказала, но не помню, откуда это было взято - «на руках колготы», но и глаза на затылке. За это можно даже высший балл автоматом поставить, если хотите. Кортни как-то машинально распахнула глаза и рывком поднялась. Получилось? Это она или что-то произошло? Тут же стало понятно, что всё же второе и это даже ее в чем-то успокоило. Сью отчего-то оказалось хоть немного, но права: перед девушкой, окружив ее преподавателя (желательно, бывшего преподавателя, стояли Чед Паркер, Тони Брукс, а сдерживала свежеиспечённого пленника та самая горгулья, о которой ей говорили. Но самым удивительным здесь было другое: Сью по-настоящему улыбалась: открыто и со смеющимися глазами, несмотря на всю подводку и всю «штукатурку» на лице. Более того, она улыбалась ей, а не при виде того, что случилось только что. То ли это оттого, что одногруппница что-то предугадала этим самым «глазом на затылке, то ли права была Кортни, думая о том, когда можно быть просто-напросто обреченными на то, чтобы подружиться. Однако никто из присутствующих не знал и не предугадывал кое-что еще: то, что под лестницей всё это время уже никого не было. II. Тем самым временем тот, кто будто ещё недавно считал себя полноправным и единственным хозяином этого замка, мельком подумал о том, смешон ли он прямо сейчас. Конечно, за такие слова о себе он мог бы и приказать засечь до смерти, но не себя же, честное слово, да и не сейчас. Значит, не смешон он в любом случае, потому как всё ещё имеет на это право. Ровно как имеет право на память, воспоминания и на то, чтобы предаваться им на ходу, не боясь ни навернуться с лестницы, ни разбиться от этого. Вспомнить было что: именно в дальних закоулках своего разума он теперь и мог искать те ответы на самые важные вопросы, которые он сам забыл и от которых теперь зависело всё: зависела слава (точнее, его память о соей славе), зависел Карлштейн. Первую встречу со своим теперешним мучителем, как назло, он воскрешал в голове за примерно час уже примерно десятый раз, но ничего не мог из нее вынести кроме уже известного. Он помнил слякотную дорогу и коня, которого боялся в конце концов заездить. Казалось, с такой целью, как у него, любой рыцарь не будет замечать ничего кроме пути, лежащего перед ним самим, пусть эта дорога в Иерусалим, по которой и до него уже не раз ездили его предки, далеко не всем из которых было суждено было туда добраться, не прямая, она должна была показаться ему такой. Но она не казалась прямой, зато казалась то слякотной, то пыльной. И именно в тот момент, когда он больше прежнего пытался убедить себя в том, что не прав, с ним впервые заговорил о славе тот голос, который ему не принадлежал. Что до второго раза, то о нем казалось бесполезным вспоминать: разве не в бреду может быть человек, случайно выпивший яд? А человек, который понимает, что вскоре по всему герцогству, а, может, и по паре соседних, разнесется весть о том, что его будущая жена, молодая княжна, покинула свежепостроенный Карлштейн в сопровождении его домоправителя, которому когда-то просто повезло, что он сумел стать не самым последним человеком среди прислуги. Покинула навсегда, так что больше о них обоих никто ничего не слышал. Самому герцогу же потом казалось, что делали вид, что не слышали, ведь редкой красоты волосы княжны не могли остаться незамеченными любым человеком! Однако это действительно было потом, а тогда чудом излеченный после такого количества ударов плетьми наглец покинул своего господина, уведя то, что принадлежало ему по праву. Вернее, ту, кто принадлежал ему. Наглец был чудом излечен, а он, понадеясь на то, что то же средство придаст ему хотя бы достаточную силу, чтобы не оставить все так, то ли выпил что-то еще, то ли не понял его действия. И вот тогда, перед тем, что могло стать окончательной смертью, этот голос прозвучал вновь, обещая всё: от жизни и славы до красоты и молодости, тогда уже отступавших от герцога. Не соврал этот его теперешний - такие мысли начали преследовать хозяина замка в ту ночь - господин только о последнем, и не думать об этом герцог больше не мог. Быть может, здесь и крылось то, что можно было вынести из воспоминаний, только вот к спасению это как будто не имело никакого отношения. Ровно так же, как и дважды знакомый голос из-за узенькой дверцы, на которую он не набредал очень давно и, быть может, к счастью. Тем не менее, не придать значение этому «Просто понятия не имею, где здесь можно было посадить занозу» он не мог.