Часть 1 Герб Гриффиндора

Я грызла перо. Краска с дерева уже облупилась, и на языке остался горьковатый привкус. Я смотрела на доску, где профессор Макгонагалл выводила сложные схемы трансфигурации, но не видела их. Перед глазами стояло другое. Тот коридор. Крики. Вспышки. Чье-то тело упало рядом, и я даже не поняла, чье. Гарри я потеряла из виду в первые же минуты, Рона — следом. А потом была только боль. Холодная, ледяная боль, впившаяся в плоть, и шипение над ухом. Нагайна практически высосала из меня душу подобно дементору, в тот самый роковой для этого мира день. Я зажмурилась и сильнее сжала перо зубами. — Грейнджер? Я вздрогнула и обернулась. Полумна смотрела на меня своими большими, чуть навыкате глазами. Она сидела сзади и, кажется, наблюдала за мной уже какое-то время. — Ты грызешь перо уже полурока, — спокойно сказала она. — Оно умерло. Перестань его мучить. Я вынула изо рта изжеванный огрызок и тупо посмотрела на него. Полумна была права. Оно превратилось в нечто бесформенное. А я ощущала себя неловко. — Я… задумалась. — О чем? — Полумна склонила голову набок, и ее кулон-коррекция мягко звякнул. — У тебя лицо такое, будто ты ищешь что-то под водой. В мутной воде. А я считаю что это плохой знак... Я усмехнулась. Только Полумна могла описать состояние «послевоенный синдром» так забавно. — Я вспоминала, — тихо ответила я. — Битву. То, что было после всего. — После — это когда ты очнулась в Тайной комнате? — Да, — выдохнула я. — Именно. Провалы так и не восстанавливаются. Я уже устала ходить в больничное крыло, и пить то что мне прописала Миссис Доун. Возможно, всему виной Беллатриса, оставившая мне на всю жизнь шрам в качестве воспоминания о адской боли, которую я запомнила на всю жизнь, с запасом на следующую. И все же... Я не помнила, как мы там оказались. Вообще. Последнее, что было в моей памяти — укус Нагайны, ледяная магия, разрывающая вены, и лицо… чье-то лицо надо мной. Бледное. Испуганное. А потом.. то что я считала смертью. Я действительно была уверенна что умерла, и кажется была готова к этому. И это до-сих-пор, заставляет меня дышать все чаще, воруя воздух который так было тяжело глотнуть. А воспоминание которое отказывалось раскрыться мучило все чаще. Очнулась я уже на холодном каменном полу, рядом со скелетом василиска, и Рон, трясущий меня за плечи с криком: «Ты жива, ты жива, боже, Гермиона!». Он сказал, что сам оттащил меня. Что на нас напали, он отбивался, а потом нашел проход. Он говорил это с таким жаром, с такой верой в свои слова, что я сначала поверила. Но потом я начала замечать. Рон не смотрел мне в глаза, когда рассказывал эту историю. Он отводил взгляд. Он путался в деталях: Я не хочу ему говорить то о чем думаю, уже каждый день. Я верю что.. он не мог врать о том, что он и сам пережил с невообразимым трудом. Я знала Рона Уизли лучше, чем он сам себя знал. Я любила его как самого близкого брата, которого никогда не имела. Но я знала: Он врал. Я чувствовала это кожей. Но зачем? И что на самом деле произошло в те часы, пока я была без сознания?.. Рональд.... да будь я проклята во имя Мерлина... если я ошибаюсь... — Гермиона! Я снова дернулась. На этот раз уже вся аудитория смотрела на меня. Профессор Макгонагалл стояла надо мной, строго сдвинув брови. — Мисс Грейнджер, если мои лекции вас больше не интересуют, может быть, вы окажете честь своему перу и отпустите его на покой? Кто-то хихикнул. Я почувствовала, как краска заливает щеки. — Простите, профессор. — После занятий зайдите ко мне, — сухо бросила Макгонагалл и вернулась к доске. Я опустила голову и до конца урока просидела, не шевелясь, сжигая взглядом парту. Закончилось все, наконец. Я собрала вещи медленно, пропуская всех вперед. Полумна на выходе коснулась моего плеча: — Ты найдешь ответы. Они обычно прячутся там, где их не ищешь. Только больше не грызи ничего. — Спасибо, Полумна, — улыбнулась я. Кабинет Макгонагалл встретил меня запахом сухих трав и бумаг. Профессор сидела за столом, сняв очки и потирая переносицу. Она выглядела уставшей. Мы все выглядели уставшими. — Садись, Гермиона. Я села. И она тут же продолжила, посмотрев прямо мне в руки. — Я хочу, чтобы ты снова стала старостой, — без предисловий начала она. — Знаю, год был тяжелым. Но Хогвартсу нужен порядок, а ты — одна из немногих, кому я доверяю. И будем честны, Не зависимо от событий, произошедших недавно, всем желательно закончить курс, на отлично. — Я согласна, конечно, я займусь этим. — ответила я быстро, может, даже слишком быстро. Мне нужно было чем-то себя занять. Занять руки, голову, время, чтобы не тонуть в этих дурацких воспоминаниях. — Хорошо. — Макгонагалл кивнула и протянула мне значок. — Особое внимание обрати на младшекурсников. Особенно Когтевран. — Когтевран? — удивилась я. — У них же всегда хорошая успеваемость. — Была. Сейчас они… — она поморщилась, подбирая слово. — Они тянутся к тем, кто создает видимость свободы. Берут пример со старших из другого факультета. Ума не приложу Мерлин, что ими сподвигло! — она замолкла, но я поняла. — Со Слизерина? — Я этого не говорила. — Макгонагалл строго посмотрела на меня. — Но присмотреть не помешает. Я кивнула, взяла значок и вышла. Коридоры Хогвартса гудели тишиной. Странной, нервной тишиной, когда все звуки приглушены, словно замок еще не отошел от войны. Камни помнили кровь, и они молчали, как и я эти последние дни. Я шла к лестнице, сжимая в кармане значок. Когтевран всегда отличался консерватизмом, и пылкостью. Даже из самых юных курсов, они вставали на пятки каждому факультету, упорностью к труду. Не хуже самого Пуффендуя. Я совершенно не понимаю что имеет виду Макгонагалл под словом" Пример? Во имя Годрика!.. я поверить не могу.... И тут я увидела тень. Она пряталась в нише у окна — специально, будто хотела спрятаться от последних солнечных лучей, что так настырно золотили стены Хогвартса. Но лучи всё равно находили его. Они стекали по каменному подоконнику и касались его фигуры, заставляя её светиться на грани тьмы и света. Драко. Он стоял один. Совсем один, если не считать тишины, которая обволакивала его плотнее, чем мантия. Смотрел куда-то вдаль, сквозь стекло, на черное озеро — неподвижное, свинцовое, холодное. И лицо у него было… Я замерла. Не то надменное, кривое, с которым он вечно ходил по школе. Не отвращение, как всегда. А другое. Ужасно усталое, разочарование. Его отец смог оправдаться перед судом. Он снова стал тем, кем и был. Какой бы грязью не коснулась семья чистокровных волшебников, они вылезут от туда любыми усилиями. И Люциус сделал предостаточно,раз по школьным углам, прекратили нести ушь о Малфоях. Солнце падало на его профиль, высвечивая каждую линию, и я вдруг увидела то, чего не замечала раньше. Его волосы — светлые, тонкие, почти прозрачные на свету — падали на лоб, скрывая часть лица, но не скрывая главного. Он был… красивым. Нет, не той мальчишеской, наглой красотой, которой он всегда кичился. Его красота была. Острой. Хрупкой. Будто война срезала с него всё лишнее, всю показную броню, и оставила только то, что болело, и осталось не тронутым никем. Бледная кожа отливала фарфором. Скулы — острые, будто их вырезали ножом. Тени под глазами, которые даже издалека было видно. И губы — тонкие, сжатые в линию, как у человека, который привык терпеть боль молча. Он не знал, что я смотрю. Он вообще, кажется, не знал, что существует кто-то, кроме него. И вдруг… Удар. Сердце пропустило один удар. Второй. А потом забилось в горле. Я не могла отвести взгляд. Я пыталась, но не сопротивлялась. Я сказала себе: «Грейнджер, ты идёшь по делам, ты вновь староста, у тебя значок в левой руке, у тебя куча проблем, а это просто Малфой, просто человек который считает себя особенное других. И это так и было. Всегда так было. И будет. Прекрати смотреть на него. Но ноги не слушались. Я снова смотрела на него и чувствовала, как щёки начинают гореть. От стыда?. Нет!От злости на себя. Потому что это было неправильно. Потому что я не имела права замечать, какие у него ресницы — светлые, длинные, чуть дрожащие, когда он моргал. Не имела права видеть, как падает тень от его ключицы под расстегнутым воротом рубашки. Не имела права думать о том, что он, чёрт возьми, человек. Я была достаточно злопамятной чтобы помнить его поступки. Но сейчас я потерялась даже в своей привычной ненависти к нему. Мне стало стыдно. Стыдно, что я стою тут, во имя своей совести!, и пялюсь на него. Стыдно, что в груди что-то щемит, когда я смотрю на его одиночество. Стыдно, что я вообще это замечаю. — Грейнджер, — шепнула я себе одними губами. — Уходи! Но я не шла. А потом он, словно почувствовав мой взгляд кожей, медленно повернул голову. Наши взгляды встретились. Секунда. Вторая. Секунда... Воздух между нами стал вязким, отвратительно липким. А потом его лицо привычно исказилось. Усмешка — кривая, ядовитая, знакомая до оскомины — тронула губы. — Что пялишься, Грейнджер? — его голос резанул тишину, как ножом по стеклу. — Старостой назначили, уже высматриваешь, кого бы отчислить? Смотри, шею свернешь, пока высматриваешь. Я моргнула. Наваждение лопнуло. Он видимо заметил мой значок. — Мечтать не вредно. Я пошла дальше. Быстро, почти бегом. Сжимая значок так, что он впивался в ладонь. Я не обернулась. Я запретила себе оборачиваться. Я опозорилась в такой мелочи. после всего... мы никогда не изменим отношение к друг другу. Никогда. Но спиной я чувствовала его взгляд — тяжёлый, холодный, изучающий. И от этого взгляда по позвоночнику бежали мурашки, а щёки горели ещё сильнее. Потому что мне было стыдно. Даже сейчас. И стыдно, что в глубине души — где-то очень глубоко, куда я боялась заглядывать — мне хотелось посмотреть ещё. Я однозначно не здорова на всю голову.