Глава 57. «Границы»

***

Драко оставил за собой полураспахнутую дверь, как всегда не доведя жест до конца. В изломе створки тут же обозначился ледяной шлейф коридорного воздуха, он тянул в тёплый полумрак кабинета тонкой, но упрямой струйкой. Гулкие шаги по камню стремительно удалялись — сперва отчётливые, потом смазанные общим шумом Хогвартса, пока не растворились где‑то наверху, среди чужих голосов и хлопающих дверей. Когда эхо стихло, тишина стала почти ощутимой. Перо так и осталось брошенным на краю развёрнутого отчёта для Министерства. На кончике застыли подсохшие чернила, тяжёлой каплей расползаясь по волокнам пергамента. В камине дожигалось последнее полено, угли оседали, шурша и потрескивая, воздух густо пропитался запахом копоти и трав. Северус по‑прежнему стоял посреди комнаты, не делая ни шага. Мантия висела тяжело, пальцы, сжатые в кулаки, побелели настолько, что костяшки почти слились с кожей. Где‑то под грудной клеткой медленно и настойчиво затягивало знакомым узлом — не сердечным, идущим из вены и пульса, а тем, старым, который тянулся из тех времён, когда он делал вид, что способен не смотреть, куда именно идут дорогие ему люди. Снова. Снова кто‑то решит «сам всё исправить», пока я считаю, что есть ещё один ход. Он втянул в лёгкие воздух — медленно, до ломоты в рёбрах, выдохнул сквозь зубы, будто выдавливая вместе с ним что‑то лишнее, и только после этого позволил себе короткое и глухое: — Идиотка. — Термин «инициативная» звучит гораздо приличнее, — прозвучал до боли знакомый голос где-то у дальней стены. Он резко обернулся. Там, где шкаф с ингредиентами почти сливался с каменной кладкой, тень отделилась и превратилась в человеческий силуэт. Фигура в чёрной мантии сделала шаг вперёд, выйдя в свет от настенной лампы. Эйви. На одной щеке у неё ещё темнел расплывшийся, едва заметный след туши, под глазами лежала матовая усталость, но взгляд оставался ясным и цепким. В руках виднелась измятая тетрадь по Зельям, знакомый корешок с загнутым уголком. Она чуть приподняла её, как будто показывая улику: — Вы плохо смотрите по углам, профессор. Он перевёл взгляд к двери, одним взмахом палочки захлопывая щель, накладывая заглушающее заклинание. — Как ты считаешь, где ты сейчас должна находиться? — произнёс он слишком ровно. Она скривилась: — По версии для Драко — уже давно несусь где‑то между Совятней и Запретным лесом, подбирая драматические формулировки для предсмертной речи. Эйви чуть повела плечом. — По версии для Поттера — заперлась в спальне и благочестиво обдумываю, как лучше держать щиты на его занятиях. По нашей версии — стою здесь и слушаю, как вы ругаете воздух. Снейп медленно моргнул, будто каждый раз заново убеждаясь, что она действительно здесь, а не продолжение раздражённого воображения. — Правильно ли я понимаю, — каждое слово выходило плавно, отчётливо, будто затишье перед бурей, — что вся сцена в гостиной, вопросы про собрания, твой шёпот с Поттером, паника Малфоя, влетевшего сюда как подстреленного, — не спонтанный приступ безумия, а… запланированная постановка? — Не совсем, — она чуть качнула головой. — Это была не отрепетированная драма, а проба. Губы дрогнули, но усмешкой это назвать было сложно. — Вы сами сказали: «Он выразил интерес». Мне захотелось понять, как это выглядит, если я начинаю… проявлять ответный. Лицо его побледнело ещё сильнее, хотя, казалось бы, бледнее было уже некуда. — То есть, — произнёс он, — ты специально… себе позволила всё, что я сейчас от Малфоя услышал? Она выдержала взгляд. — В основном — да, — призналась Эйви. На мгновение она отвела глаза. — Почти. В голосе прозвучал знакомый хрустящий оттенок, тот, который обычно предшествовал обрушивающемуся на учеников ледяному сарказму. Но сейчас он прозвучал глухо: — «Почти» — это где? Там, где заканчивается игра и начинается то, после чего ко мне приходят из Министерства с некрологами? Эйви сжала ладонью обложку тетради, так что та прогнулась. — Если вы позволите мне сказать по порядку, — тихо произнесла она, — я хотя бы успею объяснить свою глупость, прежде чем вы меня за неё казните на месте. Он не ответил, но не отодвинулся и не вышвырнул её за дверь. Для него это было почти что выраженным согласием. Она сделала шаг ближе, остановившись у стола, опираясь на его край бедром. Край столешницы больно врезался в кость — телесное ощущение держало её в здесь и сейчас лучше любых мантр. — Когда вы рассказали мне… про его интерес, — начала она, медленно, будто сама отмеряя дозу слов, — и про то, как вы это всё видите в этих спиралях, где я — аккуратная точка, а он — огромная воронка… Уголки губ дёрнулись. — У меня, к сожалению, возникла очень простая мысль. Она сказала её прямо, не отводя глаз: — Если за меня всё равно решат, куда и когда меня отнести, — я дойду туда сама. Без суда, без ваших допусков, без протоколов из Министерства. Сама. Северус даже не притворился невозмутимым: мышца на щеке дёрнулась, взгляд стал жёстче. — Ты действительно об этом думала, — это не было вопросом. — Да, — ответила она не моргнув. — Недолго. Минут тридцать я была вполне согласна умереть красиво и своевременно. Ещё минут тридцать спорила с собой, какой в этом смысл. Пальцы на тетради разжались, потом снова сжались. — А потом я вспомнила, чем заканчиваются истории, в которых кто‑то идёт к нему «просто поговорить». Взгляд потемнел. — И поняла, что если всё-таки дойду до этого, — то не хочу быть очередной дурой, которую использовали и выбросили. Я хотя бы… должна понимать, зачем и на каких условиях. Он видел, как эта мысль прожигает её изнутри — не в первый раз, но теперь она озвучивала её не в полусумасшедшей истерике, а в холодном, почти научном тоне. Это пугало куда больше. — И, по‑твоему, — произнёс он, — лучший путь к этому пониманию — устроить сегодня спектакль в общей гостиной? — Лучший путь — это когда вы перестаёте говорить «потом обсудим», — спокойно возразила она. — И садитесь со мной, как с человеком, обсуждать сейчас. Её взгляд метнулся к стопке пергаментов, завалившей половину стола. — Всё, что касается меня. Не только слово «интерес». Она чуть усмехнулась, но в этой усмешке больше не было прежней безнадёжной бравады: — Я всего лишь слегка ускорила реакцию. Вы не любите долгие, вялотекущие зелья, профессор, помните? Он отвёл глаза к камину. Языки пламени почти погасли, лишь красные угли мерцали в глубине. — Малфой прибежал сюда, — произнёс он после короткой паузы, — с глазами, в которых вполне хватило бы места ещё для одной смертной казни. Голос стал жёстким. — Ты это тоже учла в своём ускорении? Она закрыла глаза на секунду, но только на секунду. — Я видела его лицо, — честно призналась Эйви. — И нет, к этому я не была готова. Но если бы он пожал плечами и пошёл собирать фигуры для шахмат, мне было бы… хуже. — То есть, — медленно сказал он, — ты рассчитывала ещё и на то, что он выберет… правильную паническую реакцию. — Я рассчитывала, — тихо отозвалась Эйви, — что, когда‑нибудь, если я правда сорвусь и побегу, он не побежит за мной. Взгляд стал твёрже. — Он достаточно раз уже влезал во всё — за отцом, за вами, за Лордом, за Поттером. Я… не хочу, чтобы один из этих раз оказался… за мной. Северус снова прошёлся по кабинету, не глядя на неё. Освещённый полоса света от лампы скользила по мантии, повторяла её движение, гасла у стены. — И ради этого, — произнёс он, — ты показала ему… насколько реалистично ты можешь уйти. — Я показала ему, — ответила Эйви, — что если я делаю шаг туда, — самое разумное, что он может сделать, — это не шагать следом. А бежать… к вам. Эта фраза повисла между ними тяжёлой, но честной. — Тебе не кажется, — наконец сказал Северус, — что ты слишком рано учишь близких людей… отпускать? — Мне кажется, — отозвалась она, — что этот мир слишком рано научил их терять. Пальцы на тетради подрагивали, но голос оставался ровным. — Разница хотя бы в том, что… сейчас мы говорим об этом. А не делаем вид, что всё само рассосётся. Тишина между ними изменилась: из ледяной стала вязкой, насыщенной. Слова, которые обычно не произносились вслух, наконец нашли себе место и не спешили растворяться в воздухе. Северус отступил от стола, словно освобождая пространство между ними и этими пергаментами, и вернулся к рабочему месту. Сдвинул в сторону неоконченный отчёт, развернул один из листов с формулами и жестом позвал её ближе: — Смотри. Она подошла, наклонившись над столом. Лист был испещрён плавными линиями, завитками, аккуратными руническими пометками. Где‑то в центре сходилось несколько стрелок, на полях чернели слова: «канал», «обратный ход», «барьер». — Это… обо мне, — сказала она не спрашивая. — К сожалению, — подтвердил он. — С того самого момента, как он произнёс это слово… «интерес», — у меня осталось изящных два варианта. Он поднял обе руки, показывая два пальца. — Первый — спрятать тебя там, где тебе уже приходилось быть спрятанной, и молиться, чтобы он переключился на кого‑то ещё. Один палец медленно опустился. — Второй — признать, что он отступаться не любит, — и заранее решить, как ты будешь через это проходить. Эйви провела кончиками пальцев над пергаментом, не касаясь его, будто боялась случайно сдвинуть линии, которые и без неё были слишком хрупкими. — И по вашей версии… — тихо произнесла она, — я должна… жить. Уголки губ шевельнулись. — Насколько это вообще сейчас входит в наши планы. — По моей версии, — жёстко сказал он, — ты должна жить дольше, чем твой Лорд. Взгляд стал колючим. — Для начала — хотя бы до конца этого года. Она коротко усмехнулась, но почти без горечи: — Это уже гораздо амбициознее, чем версии Министерства. — У Министерства, — буркнул он, — планы заканчиваются на ближайшем отчёте. Он поднял глаза. — У меня — немного дальше. Она глубоко вдохнула. — Тогда… впишите меня туда, — произнесла наконец Эйви. — Не просто как… точку в схеме. Она сделала жест в сторону пергамента. — А как ту, кто стоит посреди этих линий. На этот раз его молчание длилось дольше. Взгляд упёрся куда‑то в промежуток между её лицом и чернильными завитками, словно он одновременно видел и реальную девушку, и аккуратный знак на схеме. — Хорошо, — наконец сказал он. — Начнём с того, что тебе сильнее всего не понравится. Она чуть приподняла бровь: — С запретов? — С договорённостей, — поправил он. — Ты хотела, чтобы с тобой считались как с тем, кто принимает решения. С этого и начнём. Он загнул ладонь, отмечая первый пункт: — Во‑первых, никакого реального движения в его сторону — ни шагов, ни писем, ни намёков в сторону Леса или старых поместий — без того, чтобы ты об этом сказала мне. Взгляд стал особенно тяжёлым. — Не Малфою. Не Поттеру. Не своему сердцу, которое слишком любит драматические паузы. Мне. Потому что только у меня есть хоть какая‑то вероятность вытащить тебя обратно. Эйви молчала несколько секунд, потом кивнула, не отводя взгляда. — Во‑вторых, — продолжил он, — я прекращаю играть в то, что ничего особенного не происходит. Пальцы легли на край стола. — Если сверху приходит ход, который касается тебя, — ты о нём узнаёшь. Не через полгода, не из газет, а… сразу. Губы чуть дёрнулись. — Даже если мне очень захочется сделать вид, что тебе полезнее остаться в неведении. Эта оговорка попала точно туда, где до сих пор болело. На миг в её глазах мелькнули кадры, от которых она давно пыталась отмахиваться: как чужие люди у могилы в саду говорят ей вслух, что она умерла достойно, — в тот момент, когда сама она ещё вполне жива и чувствует пульс. — Это… страшно, — призналась она. — Знать всё. — Гораздо страшнее, — тихо возразил он, — умереть от того, чего ты не знала. Голос стал твёрже. — Этот вариант мы уже проверили. Она снова кивнула. — В‑третьих, — он позволил себе короткую паузу, подбирая формулировку, — Малфой. Во взгляде промелькнуло что‑то похожее на злую усталость. — Ты сегодня замечательно продемонстрировала, насколько безоговорочно он тебе верит. Между бровей легла знакомая складка. — Это не то доверие, которым можно швыряться. Он вдохнул глубже. — Я не собираюсь его ломать. Оно нам, вероятно, ещё пригодится. Но подобные трюки с «я ухожу к нему» отныне только по предварительному согласованию. Эйви криво улыбнулась: — То есть, если я ещё раз решу устроить репетицию собственной смерти, мне нужно будет заранее взять у вас расписку? — Как минимум, — отозвался он. — Тогда хотя бы один человек в школе будет знать, что происходит на самом деле. Она опустила взгляд. — Я поговорю с ним, — сказала она после паузы. — По‑настоящему. И… попрошу прощения. Не за то, что испугался, — за то, что я это спровоцировала. — Это будет полезно, — сухо заметил Северус. — Ему. И тебе — тоже. Она чуть вскинула бровь: — Вам всё ещё кажется, что извинения — это слабость? — Мне всё ещё кажется, — ответил он, — что способность видеть, кому именно ты делаешь больно, — признак ещё не до конца испорченного человека. Взгляд стал мягче, совсем чуть‑чуть. — Для нас с тобой это уже неплохо. Несколько секунд они стояли молча, каждый в своём конце стола. В этой паузе странным образом поместилось многое: и его запоздалое, но признанное «испугался», и её короткое «думала уйти», и правда о том, что Лорд теперь официально держит её в поле зрения. — Я… правда, — сказала она неожиданно, — не хотела, чтобы он так на это отреагировал. Он… и так живёт, как на минном поле. Губы дрогнули. — Мне его… жаль. Северус чуть склонил голову. — Хороший симптом, — произнёс он. — Жаль тем, кого ты только что вывела на край, — значит, ты всё ещё не перепутала себя… с тем, на кого мы все работаем. Она усмехнулась, на этот раз чуть теплее: — Я предпочитаю оставаться вашей головной болью, а не его ценным ресурсом. — С этим ролью ты справляешься блестяще, — согласился он. — Уже не первый год.

***

Коридор встретил её привычным каменным холодком. Факелы по обе стороны бросали на стены длинные, вытянутые тени, где‑то наверху шуршали шаги, звучал смех, кто‑то спорил о контроле по Трансфигурации. Хогвартс жил своей привычной, шумной жизнью, в которой не было места ни словам «интерес», ни разветвлённым схемам на его столе. Эйви поднималась по лестнице к подземельям, чувствуя, как под кожей сердечный ритм постепенно выравнивается. Не до спокойствия, а скорее до определённости. Организм по‑прежнему посылал сигналы предупреждения, но теперь хотя бы один источник опасности перестал быть безымянным: она знала, что над ней висит, и знала, что хотя бы один взрослый человек в этом замке перестал делать вид, будто не замечает этого облака. Он знает. Я знаю. И это — уже не только моя личная война с пустотой,— промелькнуло где-то на краю сознания. У поворота к слизеринскому коридору она остановилась. За тяжёлой, чуть влажной от подземной сырости каменной стеной её ждал зелёный полумрак гостиной, то самое гудящее пространство, где спорят о Кубке, переписывают конспекты перед зачётами, делятся слухами. И диван у дальней стены, её угол, где обычно они с Драко обменивались колкостями под гул факультета. Её шаг замедлился. Внутри всё сжалось от предвкушения того, что она увидит на его лице. Я хотела, чтобы он побежал к нему, а не за мной,— напомнила она себе. — Он так и сделал. Это правильно. Это должно меня радовать. Радости не было. Была тяжёлая, вязкая вина и странное облегчение, от которого становилось ещё неприятнее. Она провела ладонями по лицу, стирая застывшее напряжение, придавливая к коже легкую осязаемую усталость, а не прокатывающиеся по нервам образы. Поправила галстук, встряхнув мантией — не ради приличия, а чтобы вернуть себе хоть какую‑то привычную оболочку. Вдохнула один раз, второй. Если я хочу, чтобы мне доверяли не как ресурсу, а как человеку, — придётся объяснять не только, куда я собираюсь, но и почему остаюсь, — подумала она. Это обещало быть тяжёлым разговором. Возможно, даже тяжелее, чем тот, что только что закончился в подземном кабинете. Но именно таких разговоров ей всегда не хватало, с теми, кто её когда‑то судил и с самой собой. Она шагнула вперёд. Камень стены сменился тканью драпировки, откликнулся еле ощутимой вибрацией от шёпота пароля. Холод подземелья вдохнул в лицо, следом — знакомое зелёное освещение, изумрудные лампы, шероховатый гул голосов. Слизеринская гостиная вела себя, как всегда: спорили над шахматной доской, спорили о результатах Квиддича, кто‑то громко смеялся над чьей‑то неудавшейся трансфигурацией. Где‑то в дальнем углу, на низком диване, должен был сидеть беловолосый мальчик, которому она мгновение назад едва не устроила прощание, о котором он не просил. Не беги за мной, — тонкая, почти невесомая просьба дрогнула внутри. — Даже если однажды я всё‑таки уйду, это будет не из‑за тебя. Но вслух она, разумеется скажет совсем другое.

***