Глава 58. «Якорь»

***

Эйви не сразу поняла, что сама остановилась. Она вошла в гостиную привычным шагом, и на мгновение показалось, что всё осталось на своих местах: зелёные отблески под сводами, тихое шуршание пергамента, чей‑то смех у доски для объявлений, спор у ближайшего стола. Хогвартс честно делал вид, что ничего не произошло. Только воздух вокруг дивана в дальнем углу был другим — чуть плотнее, чуть тише, как бывает вокруг места, где недавно взорвалась какая‑то незримая воронка. Драко сидел именно там. Ноги были вытянуты вперёд, ладони сцеплены, пальцы побелели от напряжения. Шахматная доска рядом напоминала поле после бури: фигуры сдвинуты, король завалился набок, чёрный конь лежал на боку у края, как сбитый с курса. Он смотрел не на дверь и не на людей, а на какое‑то тёмное пятно в рисунке ковра, словно там могло появиться объяснение происходящего. Эйви шагнула ближе. Внутри привычным жестом поднялась защита — та самая, словесная. Но в горле стоял привкус подземного разговора с Северусом, и привычные колкости показались мелкими, как дешёвые монеты. — Свободно? — тихо спросила она, остановившись напротив дивана. Драко дёрнулся, будто его вырвали из очень далёкой мысли, и только потом поднял голову. Взгляд на секунду скользнул по ней пусто, без узнавания, а затем резко прояснился. Линия плеч чуть опала, но не расслабилась. — Для тебя — да, — ответил он, отодвигаясь на пол‑ладони в сторону, хотя места и так было достаточно. Она опустилась рядом, как садилась сотни раз до этого: на привычное место, сохраняя ту небольшую дистанцию, которая позволяла при желании толкнуть друг друга локтем, но не навязывала близость. Несколько секунд они сидели молча. Над головой проходила чья‑то тень, по лестнице кто‑то бежал вверх, обсуждая расписание. Звуки гостиной доходили до них приглушённо, как через толщу воды. — Ты, кажется, собиралась… — начал он и осёкся, так и не договорив. Она скосила на него взгляд, уголок губ чуть дрогнул: — Умереть красиво, своевременно и с правильной пафосной репликой? Формулировка прозвучала почти так же, как она бы сказала неделю назад, но изнутри её подкатывала не бравада, а лёгкая тошнота. Он коротко выдохнул, не совсем смех, не совсем вздох: — Примерно так это и выглядело. Пальцы на его руках сжались ещё сильнее. — Драко, — позвала она, не повышая голоса. — Не надо, — резко, хрипло бросил он, даже не глядя. — Не начинай с «ты же понимаешь, что…». Слово «понимаешь» резануло куда‑то под рёбра. Он слишком часто за последние годы слышал его в других устах — как приговор, как требование принять чужое без права возражения. Эйви на мгновение опустила взгляд на собственные ладони, провела подушечками пальцев по шву мантии, возвращаясь в тело. — Хорошо, — сказала она после короткой паузы. — Тогда не будем с «ты понимаешь». Начнём с «я виновата». Он вскинул голову быстрее, чем успел спрятать реакцию. В глазах мелькнуло и недоверие, и почти детское желание ухватиться за эту фразу — и тут же выпрямилось что‑то жёсткое, привычное. — Виновата в чём конкретно? — уточнил он, будто это был допрос. Она чуть повернулась к нему корпусом, опираясь локтем на спинку дивана. — В том, что сделала твою лояльность частью своей проверки, — спокойно, без обиняков произнесла Эйви. — В том, что поставила тебя в ситуацию, где ты должен был за долю секунды решить, куда бежать: за мной или к нему. Она позволила себе очень короткий вдох и выдох. — И в том, что это решение я от тебя ожидала заранее. Рассчитывала на него. Драко какое‑то время молчал, словно проверяя, не прячется ли за этими словами ещё одна ловушка. Потом медленно выпрямился, откинувшись затылком на спинку. — То есть вся эта сцена, — произнёс он, тщательно разделяя слова, — твои вопросы, твой уход, твой… тон, — он почти споткнулся на этом слове, — были не «сорвалась, не выдержала», а… заранее обдуманная штука? Она чуть качнула головой: — Не настолько изящная. Я бы не осмелилась назвать это планом. Скорее — пробой. Губы дёрнулись в попытке усмешки. — Я позволила себе вслух то, что уже давно шуршало в голове. И посмотрела, что сделаешь ты. Он вскинул брови: — А что, по‑твоему, я должен был сделать? Дослушать до конца твою репетицию предсмертной речи, хлопнуть вежливо и вернуться к шахматам? В голосе зазвенела обида, та самая, которую обычно прячут под сарказмом. Эйви, к его удивлению, не ответила колкостью. — В каком‑то смысле да, — призналась она. — Часть меня очень хотела бы, чтобы ты отнёсся к этому как к очередной драме, которую можно отсидеть в первом ряду. Тогда бы мне было проще считать, что ни от кого ничего не зависит. Она сделала паузу. — Но та часть, которая по‑прежнему цепляется за жизнь, — надеялась, что ты сделаешь ровно то, что сделал. Не побежишь за мной. Не будешь белым хвостом за чёрным плащом. А пойдёшь к тому, кто способен остановить глупость, если она перестанет быть спектаклем. Он стиснул зубы, скула чуть дрогнула. — Ты правда думаешь, — произнёс он медленно, — что если бы ты… тогда ушла, я бы… побежал за тобой? Она, не отводя взгляда, ответила без колебаний: — Да. Ни в голосе, ни в лице не мелькнуло сомнения. — И именно этого я больше всего боюсь. Не того, что однажды окажусь у него. Не того, что Министерство напишет красивый текст. А того, что ты в какой‑то момент подумаешь, что обязан идти следом. Она отвела глаза в сторону, на шахматную доску, где поверженный конь так и лежал на боку. — Ты уже слишком много раз шёл за теми, чьи решения тебя не спасали. За отцом. За Лордом. За Поттером, в конце концов. Мне очень не хочется когда‑нибудь оказаться в этом списке. Что‑то в его лице смягчилось — не сразу, неохотно, как лёд, который дают растаять, а не раскалывают. — Ты выбрала… странный способ меня от этого защитить, — сказал Драко. — Показать, насколько убедительно ты можешь уйти. — Я показала, — спокойно согласилась она, — что если я делаю шаг туда, — самым разумным твоим движением будет не шагать следом, а бежать в противоположную сторону. Туда, где можно включить голову, а не бросаться в огонь. Она чуть улыбнулась уголком губ: — Как видишь, ты с задачей справился. Он тихо выдохнул, переводя взгляд с её лица на свои сцепленные пальцы. — Мне было… — он замолчал, явно отбросив привычные «некомфортно», «неприятно» как слишком мягкие, — очень страшно. Слово прозвучало так, будто он выцарапал его когтями из собственной гордости. Эйви наклонила голову: — Мне тоже. Она на секунду прикрыла глаза, позволяя себе честность. — И поэтому я тебе должна. Не только извинение. Ещё и одно обещание. Он вопросительно вскинул бровь. — Если однажды я правда уйду, — произнесла она, подбирая слова так, будто выкладывала на стол хрупкие склянки, — это не будет из‑за тебя. Не из‑за твоего выбора, не из‑за твоей реакции, не из‑за того, побежал ты или нет. Она медленно перевела взгляд на него. — Ты можешь злиться на меня, можешь считать, что я идиотка, можешь не говорить со мной месяцами. Но одно я хочу, чтобы ты уяснил сейчас, пока мы оба живы и на этом диване: ты не будешь виноват ни в одном моём шаге в ту сторону. Он какое‑то время смотрел на неё молча, и в этом взгляде перемешалось столько всего: облегчение, растерянность, злость, что получившийся коктейль был почти невыносимым. — Ты… — наконец выдохнул он, откинувшись назад, — чудовищно неудобный человек, Эйвелин. Он редко звал её полным именем, обычно это было «Эйви», «ты» или какое‑нибудь язвительное «мисс слишком‑много‑знает». Сейчас прозвучало именно имя, и от этого слова стало тяжелее и одновременно теплее. — Это мы уже выяснили, — отозвалась она. — Но, к сожалению для нас обоих, выкинуть меня вон и заменить на более послушного персонажа уже не получится. Она чуть разжала пальцы, скользнув ими по подлокотнику. — Я поговорю с ним ещё, — добавила она после короткой паузы. — О тебе тоже. И о том, что ты не его пешка в этом раскладе. Драко фыркнул, но не с привычной иронией, а устало: — Убедительно. Особенно учитывая, кто у нас сидит за доской. — Тем более, — тихо отрезала она. — Чуть‑чуть свободы хотя бы внутри головы мы можем себе позволить. Несколько секунд они снова молчали, уже не в той оглушительной пустоте, что тянулась после её «финальной» сцены, а в каком‑то новом состоянии — когда слова ещё продолжают догонять смысл. — Ты сказала, что будешь снова тренироваться, — напомнил он, будто цепляясь за рациональное. — С ним. Что именно? Она чуть усмехнулась: — Кроме своего ангельского терпения? Посерьёзнев, добавила: — Легилименцию. И то, что против неё. Окклюменцию. Он помрачнел. — То есть он будет… лезть к тебе в голову? — Он и так туда заходил, — спокойно ответила Эйви. — Разница в том, что раньше это было по необходимости и на бегу, а теперь — по договорённости и с целью научить меня не становиться очередной удобной дверцей для Лорда. Она поднялась, проводя ладонью по мантии, словно стряхивая остатки гостиной. — Я… уйду. Нам обоим сейчас полезнее немного побыть не в чужих ожиданиях, а в своих головах. Если захочешь перекричать свои, можешь позже спуститься. Там, в подземельях, хорошая акустика. Он не улыбнулся, но уголок губ приподнялся едва заметно: — Если я спущусь, — сказал Драко, — это будет не для того, чтобы кричать. Голос стал тише. — А чтобы убедиться, что ты там. Она кивнула, на этот раз без шуток, и повернулась к выходу. Когда за спиной остался гул гостиной, зелёное освещение и тёмный силуэт на диване, внутри стало как‑то странно легче и тяжелее одновременно. Легче, потому что часть вины получила название и адресата, и в то же время тяжелее, ведь теперь у неё был ещё один человек, перед которым она, по собственному признанию, отвечала не только за свои ходы, но и за то, чтобы он не пошёл за ней в огонь.

***

Кабинет Северуса, казалось, не изменился ни на йоту с того момента, как она ушла: тот же запах нагретого камня, трав и выгоревшей бумаги, тот же стол, заваленный пергаментами, только теперь часть схем была перевёрнута вниз чернилами. Он сидел на своём месте, как будто и не двигался. Разве что поза стала ещё жёстче, словно за прошедшее время не было ни секунды расслабления. Дверь за её спиной мягко захлопнулась, отсечённая простым, но безошибочным взмахом палочки. — Ну? — произнёс он, не задавая уточняющих вопросов. — Малфой жив? — В полном комплекте, — ответила она, подходя ближе. — Способен говорить, злиться и договариваться. Значит, да, жив. Она позволила себе сесть, не дожидаясь приглашения, это уже было частью их новых правил. Не как жест неповиновения, а как признание того, что она здесь не перед директором или ковре перед начальством, а за столом, где обсуждают стратегии. — Хорошо, — коротко кивнул он. — Значит, одной проблемой меньше. Он убрал в сторону пергамент со схемами, словно физически освобождая пространство между ними. — Мы перейдём к тому, что ещё можем сделать, — добавил Северус. — И к тому, о чём я не намерен больше говорить в будущем времени. — Вы про Легилименцию, — без обиняков уточнила она. — В том числе, — сухо подтвердил он. — Ты хотела, чтобы с тобой поступали как со взрослой, — это означает, что мы не будем делать вид, будто случайный интерес Тёмного Лорда — что‑то абстрактное. Его взгляд стал особенно тяжёлым. — Если он решит, что хочет тебя… изучить, — первым делом он полезет не в твой почерк и не в твои успехи по Зельям. Он полезет туда, куда и должен полезть настоящий Легилимент, — в голову. Он позволил себе короткую паузу. — Я намерен сделать так, чтобы первое, что он там увидит, — была не чистая, удобная площадка, а как минимум неровная поверхность. — Неровная поверхность — это… я, — заметила она. — С этим компонентом проблем никогда не было. — Сейчас нас интересуют не твои врождённые изъяны, — отрезал Северус. — А то, чему ты можешь научиться. Он поднялся из‑за стола и обошёл его, остановившись в шаге от неё. — Встань, — произнёс он. Она поднялась, чувствуя, как поднимается вместе с ней и напряжение. Здесь, в этом кабинете, они уже проходили подобные упражнения, но до сих пор всё было скорее пробами, чем системой. Сейчас в его голосе не было места тому «потом», которым он раньше отодвигал подобные разговоры. — Ты помнишь, как это чувствуется, — напомнил он. — Когда на тебя накладывают Легилименцию. Он не стал смягчать — не проникают, не касаются, а именно накладывают, как заклинание или удушающую петлю. — Помню, — тихо ответила она. Воспоминания сами поднялись: вязкая тяжесть, словно кто‑то тёрся изнутри по черепу, вспышки чужих образов, голоса, которые не отличить от своих. — Ты, как и большинство, инстинктивно делаешь две вещи, — продолжил Северус. — Либо пытаешься всё захлопнуть, застыть, как мышь под заклинанием, либо, наоборот, судорожно перебираешь все мысли подряд, надеясь спрятаться в хаосе. Он покачал головой. — Обе реакции удобны для того, кто лезет. Мне — сейчас. Ему — потом. Нас такое положение вещей не устраивает. Он протянул руку ладонью вверх: — Дай руку. Эйви на секунду замешкалась, не от страха, от осознания серьёзности момента. Потом вложила свою ладонь в его. Кожа у него была тёплая, сухая, захват уверенный, но без демонстративной силы. — Смотри на меня, — сказал он негромко. Она подняла глаза. Чёрные, почти бездонные — те самые, которые многие годы казались ей стеной, а не дверью. Сейчас в них было то особое, сосредоточенное выражение, при котором исчезало всё лишнее: ни привычного презрения к окружающему миру, ни утомлённой иронии, только холодная, собранная воля. — С этого момента, — сказал Северус, — мы не пытаемся спрятать всё. Это невозможно даже для тех, кто занимается этим десятилетиями. Он говорил ровно, как читает формулу. — Мы выбираем одну мысль. Один образ. Один якорь. И строим вокруг него то, что в твоём любимом языке называется барьером. Всё остальное пусть сносит, пусть заполняет, но эта точка остаётся. Он слегка сжал её пальцы. — На сегодня — только это. Остальное потом. Она вдохнула, расширяя грудь, словно собирая внутри место для этих слов. — Какой… якорь вы хотите? — спросила она, и голос прозвучал хрипловато. Он задумался лишь на долю секунды. — Самый неприятный для нас обоих, — безжалостно ответил он. — Мы каждый день будем начинать с мысли о том, что ты живёшь дольше, чем он. Эйви ещё какое‑то время стояла, опираясь ладонью о край стола, позволяя сердцу вернуться из горла на привычное место. Лампа над ними гудела ровным светом, на пергаментах уже подсыхали свежие чернила, а в голове всё ещё прокатывалась отголоском та фраза, которую он заставил её повторять.

Я живу дольше, чем он.

Эйви поморщилась. — Профессор, — сказала она наконец, всё ещё хрипловато, — можно один… очень глупый вопрос. — Попробуй, — сухо отозвался Северус, убирая со стола лишний лист и невидимым движением возвращая книжку на край, чтобы та не мешалась. — Почему именно эта мысль? — она выпрямилась, но пальцы всё ещё цеплялись за столешницу. — «Я живу дольше, чем он». Это же… звучит как бред. Она посмотрела на него со своей обычной прямотой: — В нашем мире дольше Лорда живёт разве что камень Хогвартса и Министерские инструкции. Северус приподнял одну бровь на долю миллиметра, то ли признавая шутку, то ли фиксируя уровень её скепсиса. — Именно поэтому, — спокойно ответил он. — Это бред не по своей сути, а по твоей привычной картине мира. Она нахмурилась: — По‑моему, бред по любой. — Нет, — он слегка качнул головой. — По его — в первую очередь. Он обошёл стол и снова остановился напротив, на том расстоянии, где не нужно было поднимать голос. — Послушай, — начал Северус медленнее, чем обычно, словно отмеряя каждое слово так же тщательно, как капли в котле. — Ты привыкла к трём сценариям. Он загнул пальцы, перечисляя: — Первый: ты умираешь рано, красиво и, по чьей‑то версии, достойно. В его голосе мелькнуло что‑то очень личное, но он не стал это разворачивать. — Второй: тебя используют столько раз, сколько посчитают нужным, а потом — то же самое, только без прилагательных. Третий: ты доживаешь до старости, но исключительно как побочный продукт чьих‑то чужих удачных решений. Он чуть скривился: — Ни один из этих вариантов меня не устраивает. Эйви вскинула голову: — А эта формула… «я живу дольше, чем он»… чем она лучше? Звучит так, будто вы предлагаете мне поверить, что я — новое пророчество. — Я предлагаю тебе сделать совсем другое, — парировал он. — Сместить центр системы координат. Он на секунду отвернулся к камину, где уже почти не осталось углей, только тусклое мерцание. — Сейчас твой мир, нравится тебе это или нет, строится вокруг него, — продолжил Северус. — Ты считаешь годы, оборачиваясь на то, что он сделал и что ещё сделает. Ты планируешь шаги, исходя из того, где он будет. Взгляд снова вернулся к ней. — А я хочу, чтобы хотя бы в одном уголке твоей головы существовал мир, в котором это он — конечная величина, а не ты. Она задумчиво провела пальцем по щербинке на столешнице. — Но это же… не факт, — упрямо сказала Эйви. — У нас нет ни одной разумной причины считать, что я действительно проживу дольше. Статистика, опыт, ваши же собственные воспоминания — всё против. — В Окклюменции нас не интересуют факты, — резко отрезал он. — Нас интересуют конструкции. Он чуть наклонился вперёд: — Легилимент, особенно сильный, влезает прежде всего туда, где нет структуры. В разорванные мысли, в необработанный страх, в чувство обречённости. Там, где ты уже внутри себя согласилась, что всё решено. Его голос стал глубже: — Мысли вроде «я в безопасности» или «всё будет хорошо» он разнесёт в первую секунду. Потому что ты сама им не веришь. Он сделал короткую паузу. — А вот мысль «я живу дольше, чем он» — это вызов. Прямое противоречие всей той системе, которую он выстраивал годами. Ему привычно видеть в чужих головах страх, поклонение, жажду силы, желание умереть за идею. Не привычно встречать устойчивое, упрямое: «нет, после тебя тоже что‑то есть, и это — не ты». Эйви медленно выдохнула. — То есть… — она чуть прикрыла глаза, примеряя его логику на себя, — вы хотите, чтобы я, по сути, каждый раз, когда кто‑то полезет ко мне в голову, била его этой мыслью по лицу? В голосе смешались ужас и очень чёткое, почти мрачное удовлетворение. — В упрощённом виде — да, — согласился Северус. — Чтобы в тот момент, когда тебя будут вытягивать в самые тёмные места, первым, что встретит чужое вторжение, была не привычная жертва, а внутренняя конструкция, где он — не вершина пирамиды, а… временное явление. Он позволил себе чуть более едкий тон: — Поверь, немногие знают, насколько сильно его раздражает сама идея собственной конечности. Она фыркнула, на этот раз уже искренне: — Сомневаюсь, что он вообще допускает мысль, что умрёт. — Тем более полезно, — отозвался Северус. — Для тебя. Взгляд его смягчился едва заметно. — И да, — добавил он, — это честный бред. В том смысле, что сейчас это не опора на факты, а опора на то, как должно быть, если мы не хотим, чтобы всё пошло по самому короткому и знакомому сценарию. Он коснулся пальцами пергамента со своими схемами: — С точки зрения сухой стратегии мне удобнее просто обдумать твою смерть. Это проще. Привычнее. Меньше разочарований. Но с точки зрения человека, который каждый день смотрит на тебя живую, — я, к сожалению, начинаю привыкать к варианту, где ты переживаешь и его, и всех тех идиотов в Министерстве. Он чуть пожал плечами. — И если уж эта мысль начинает приживаться у меня, было бы полезно поселить её и в твоей голове. Как минимум — в одном углу, защищённом лучше остальных. В её лице что‑то дрогнуло, как будто он неосторожно тронул место, которое она старательно обходила сама. — То есть вы… — она запнулась, подбирая слова, — каждый раз, когда лезете ко мне в голову, заставляете меня верить, что я вас… — уголок губ едва заметно приподнялся, — переживу всех? — Я не заставляю верить, — холодно поправил он. — Я заставляю повторять. Вера — побочный эффект практики, если до него дойдёт. Он вновь протянул руку. — И да, — добавил Северус, — мне крайне неприятно мыслить в категориях «она живёт дольше, чем он», потому что это рушит слишком много выстроенной заранее обречённости. Взгляд стал чуть жёстче. — Но ещё неприятнее — сидеть потом над чьей‑то могилой и считать, в какой момент мне было лень потратить лишние двадцать минут на упражнение. Эйви медленно кивнула. Внутри всё ещё спорило: с логикой, с привычкой, с памятью. Но где‑то на краю этого спора зазвенело ещё что‑то, тонко, упрямо, почти невежливо по отношению к самому понятию «Тёмный Лорд». — Хорошо, — сказала она, вкладывая ладонь в его. — Давайте ещё раз. Она встретилась с ним взглядом. — Только на этот раз я хотя бы буду понимать, зачем я повторяю эту ересь. На тонких губах Северуса мелькнуло подобие усмешки: — Научное объяснение бреда, мисс… — он на долю мгновения замялся, словно хотел назвать её по старому, но вернулся к привычному, — Эйвелин, — иногда превращает его в рабочую гипотезу. — Готова? — Нет, — честно призналась она. — Но, по‑моему, это никогда не будет подходящим критерием. — В этом ты права, — коротко бросил он. — Значит, достаточно. Он не дал ей времени на ещё одну шутку. — Легилименс, — произнёс он. Мир не взорвался и не потух — он как будто провалился в сам себя. Эйви ощутила знакомый толчок: будто голову на миг опустили в холодную, густую воду. Звуки кабинета ушли на задний план, границы тела стали размытыми. Образы хлынули со всех сторон: сад с белой плитой, коридор с зелёными факелами, лицо Лорда, искажённое в тени, спина уходящего отца, взгляд Драко, полный недавнего ужаса. В прошлые разы на этом этапе её сознание либо хваталось за первый попавшийся кадр, пытаясь спрятаться в нём, либо панически металось, как мышь в стеклянной банке. Сейчас она, из последних сил удерживая голос Северуса, произнесённый минутой назад, попыталась сделать то, чему он её учил.

Один якорь. Одна мысль. Не всё сразу.

Внутри, посреди хаоса, она вытащила, как острый нож, фразу:

Я живу дольше, чем он.

Сначала слова казались чужими. Язык не хотел их признавать, мозг отталкивал, как горькое зелье. Но она повторяла снова и снова, почти беззвучно, словно шептала заклинание в темноте. Вокруг продолжали вспыхивать сцены — сад, треск веток в Лесу, дрожащие пальцы на холодном мраморе. Она чувствовала, как его сознание касается этих мест, не мягко, но и не разрывая всё на части, словно проверяя на прочность каждую трещину. — Держи, — его голос прозвучал где‑то одновременно в ушах и глубже, под черепом. — Не отпускай эту мысль. Не разбрасывайся. Тон был не ласковым, но крепким, как рука, которой вытаскивают из проруби. Она стиснула зубы, разворачивая фразу в каждом вспыхнувшем кадре. Где‑то на границе восприятия она почувствовала, как сопротивление в ней перестаёт быть чисто хаотичным: отдельные образы начали отталкиваться от этой фразы, как если бы вокруг неё действительно возникало что‑то вроде купола. Он слегка усилил нажим — не физически, а ментально, двинулся глубже, пробуя, выдержит ли этот тонкий новостроенный слой. На миг сад опять проступил особенно ясно, звуки стали острее, воздух — холоднее. Было ощущение, что если она сейчас моргнёт, то увидит над собой снова чужие лица и услышит привычное «она ушла достойно». И именно в этот миг она почти отчаянно, уже не шёпотом, а внутренним криком вбила в этот кадр свою мысль:

Я здесь. Я жива. Я живу дольше, чем он.

Картинка дрогнула. Голоса словно отошли на шаг. Ледяной холод отступил на сантиметр. Северус уловил эту едва заметную вибрацию и почти сразу же отпрянул. Контакт оборвался, вода отступила. Кабинет вернулся: лампа, стол, запах трав, его рука на её ладони. Он разжал пальцы первым. Эйви стояла, тяжело дыша, точно после быстрого подъёма по лестнице. В висках стучало, в груди ещё гулял остаточный холод. Она чувствовала, как тонкой испариной покрывается кожа у линии роста волос. — Как… — она сглотнула, — как это выглядело с вашей стороны? Он не сразу ответил. Секунду позволил себе вслушаться в собственное ощущение, в ту лёгкую, непривычную усталость, которая приходила после Легилименции, направленной не на врага, а на того, кого приходится беречь. — Ты держалась, — произнёс Северус наконец. — Не идеально. Но куда лучше, чем прежде. Он чуть наклонил голову. — И, к моему немалому раздражению, ты действительно смогла… встроить эту мысль туда, куда я сознательно толкнул. Краем рта он позволил себе почти незаметное движение. — Это, по крайней мере, доказывает, что у тебя есть склонность к обучению. Она выдавила суховатую усмешку: — А я надеялась, что склонность к выживанию. — Одно без другого здесь не работает, — отрезал он. Северус какое‑то время молчал, разглядывая не её, а переплетение линий на ближайшем пергаменте — так, словно пытался найти там формулу, которой в действительности не существовало. Когда заговорил, голос прозвучал уже не как абстрактная лекция, а как приговор, который он вынужден зачитывать сам. — Есть ещё один аспект, о котором ты должна знать, — произнёс он. — И который мне не удастся отложить в сторону ни одним отчётом. Эйви слегка напряглась, но не отвела взгляда: — Я слушаю. Он сделал лёгкий, почти незаметный жест в сторону схем, где среди рунических пометок чёрнела знакомая надпись «канал», рядом — «источник». — До сих пор, — медленно сказал Северус, — мне удавалось удерживать всё это в плоскости слов. «Интерес», «наблюдение», «потенциал». Это удобно: можно кормить его отчётами, обещаниями, аккуратными уточнениями. Пальцы на мгновение сжались на краю стола. — Но интерес к магии — к тому, что спрятано внутри тебя, — не останется интересом бесконечно. В какой‑то момент сама идея обладания таким источником перевесит все мои словесные оттяжки. Она чуть нахмурилась: — Вы думаете… он устанет слушать? — Я уверен, — спокойно поправил он. — Тот, о ком мы говорим, не из тех, кто годами терпеливо принимает позже в ответ на хочу сейчас. Он перевёл взгляд с пергамента на неё. — Рано или поздно — и я подозреваю, что скорее рано, — желание получить то, о чём он уже знает, станет важнее, чем любая моя осторожность. Интерес к теории уступит место жажде практики. Эйви провела языком по пересохшим губам. — То есть однажды, — тихо сформулировала она, — он просто скажет: «Хватит разговоров. Принесите мне то, что я хочу». Слово «меня» в этой фразе она, к счастью, не произнесла. — Уже сказал, — ответил Северус. Он чуть сдвинул один лист, открывая другой, где в центре чётко выделялось слово «ритуал». — Но суть будет одна: в какой‑то момент он потребует не отчётов о том, что в тебе есть, а… извлечения. Забрать источник. Слово прозвучало глухо, тяжело. — Источник? — переспросила она, и голос её на секунду сорвался. — Извлечь — как… — Как то, что не должно принадлежать никому, — жёстко оборвал он. — Но это его логика. По его логике, всё, что существует, существует либо для того, чтобы ему служить, либо для того, чтобы перестать существовать. Он на миг отвёл взгляд, не прочь от неё, а чуть в сторону, словно оберегая от слишком прямого взгляда. — Иного выхода в тот момент у нас обоих, возможно, не останется, — продолжил Северус. — Либо подчиниться этой логике и позволить сделать с тобой то, что он захочет. Либо… подготовить тебя к тому, через что придётся пройти, так, чтобы у тебя был шанс выдержать и выйти из этого не пустой оболочкой. Эйви замерла. В комнате стало темно так, словно один из светильников погас, хотя лампа продолжала светить как прежде. — Вы… — она сглотнула, с трудом подбирая слова, — вы серьёзно думаете, что это может случиться… вот так? В любой момент? Тень усмешки мелькнула в его взгляде — не радостной, горькой. — Ты всё ещё надеешься, что такие вещи приходят по расписанию? — тихо спросил он. — С приглашениями, с печатями, за месяц до события? Он покачал головой. — Это может произойти сегодня. Завтра. Через час. Во время урока, совещания, ужина. Голос стал особенно ровным: — Одно письмо. Один вызов. Один приказ. И вся моя аккуратно выстроенная задержка закончится. Он наклонился ближе, опираясь ладонями о стол так, чтобы она видела каждую прожилку в его пальцах. — Именно поэтому мы не имеем роскоши готовиться когда‑нибудь. Каждый раз, когда я захожу к тебе в голову, — он нарочно не смягчил оборот, — я делаю это ещё и потому, что в любой день следующим, кто туда постучится, может оказаться не я. Эйви сжала пальцы в кулак так, что ногти впились в кожу. — И вы хотите, чтобы к тому моменту, — выговорила она медленно, — когда… он решит забрать источник, — я была способна… что? Вопрос повис между ними. Северус ответил не сразу. Когда заговорил, это уже не звучало как теория. — Во‑первых, — произнёс он, — чтобы ты смогла в принципе остаться собой в его присутствии дольше, чем несколько ударов сердца. Не раствориться в его воле, не обрушиться в одном крике, а удержать хоть какую‑то внутреннюю вертикаль. Взгляд стал жёстче. — Во‑вторых, — чтобы ты не отдала ему всё и сразу только потому, что так легче. Любая магия, даже самая разрушительная, — это всё равно обмен. Он не получает всё, если внутри у того, кто стоит напротив, есть хоть какие‑то запертые комнаты. Он слегка коснулся пальцем схемы с пометкой «барьеры». — В‑третьих, — и здесь голос его чуть осип, — чтобы если тебе всё‑таки придётся участвовать в ритуале, который он сочтёт подходящим, — ты прошла через это как человек, который хоть что‑то решает сам. Он с усилием разжал пальцы на краю стола. — Для этого и нужна твоя голова. Не только, чтобы спрятать воспоминания, — холодно пояснил Северус, — но и чтобы выдержать ту степень вмешательства, к которой он привык. Он посмотрел на неё пристально: — Он будет ломать. Пытаться вынуть. Проверять, где тонко. Если внутри пусто — он просто заполнит это собой. Если внутри есть структура — пусть даже хрупкая, но своя, — у тебя появится шанс сказать нет хотя бы на одном уровне, даже если на всех остальных приходится говорить да. Эйви слушала, не перебивая, и только по тому, как чуть реже она стала моргать, можно было понять, насколько глубоко заходит каждое слово. — То есть, — сказала она после длительной паузы, — вы тренируете меня не только для того, чтобы он не вытащил из меня чужие секреты. Вы… готовите меня к тому, чтобы я могла… выдержать то, что он попытается сделать с моей собственной магией. Она произнесла это чужим, почти отстранённым тоном, словно речь шла о иной девушке. — Да, — без обиняков подтвердил он. — Я не могу обещать, что у нас хватит времени на идеальную подготовку. Я не могу обещать, что вообще что‑то в этом мире способно полностью защитить тебя от того, что он захочет сделать. Он выпрямился. — Но я могу сделать так, чтобы, когда этот момент придёт, — а он, вероятнее всего, придёт, — ты не вошла в него как девочка, которую просто привели за руку. Взгляд стал особенно жёстким: — Ты войдёшь туда как человек, который хотя бы пытается держать голову поднятой. С внутренней фразой «я живу дольше, чем он», а не «пусть всё наконец закончится». Она медленно выдохнула, позволяя этим словам опуститься внутрь, не как холодный камень, а как что‑то, что придётся носить с собой дальше. — Тогда… — сказала Эйви уже более собранным голосом, — давайте не тратить то время, которое у нас есть, на попытки притвориться, что этого не будет. Она выпрямилась, словно примеряя на себя ту самую вертикаль. — Если мне действительно предстоит пройти через чьё‑то желание забрать источник, — я хотя бы хочу, чтобы внутри меня было что‑то, что он не сумеет унести с собой. На этот раз Северус не стал прятать маленький, почти невидимый жест согласия: уголок рта дрогнул, взгляд на миг стал мягче, чем он себе обычно позволял. — Тогда продолжим, — коротко сказал он. — Пока «сегодня, завтра, сейчас» не превратилось опоздали. Он снова протянул руку. И когда её пальцы легли в его ладонь, Эйви уже знала: каждая следующая попытка удержать навязанную им фразу — не абстрактное упражнение, а маленькая репетиция того самого мгновения, к которому их обоих будет подводить весь этот мир.

***