Глава 61. «Фора»

***

Собираться оказалось проще, чем она думала: когда не знаешь, вернёшься ли, большая часть вещей вдруг теряет значение. Комната встретила её по‑домашнему: раскрытая книга всё ещё лежала на кровати, шарф, съехавший с кресла почти до пола, всё это казалось до смешного обычным, особенно теперь, когда те самая обыденность могла закончиться в любой момент. Эйви опустилась на колени и вытащила из‑под кровати сундук. Крышка приподнялась с привычным скрипом. Внутри лежали аккуратные стопки формы, старый свитер, свёрток с котлом, мешочек с ингредиентами и несколько конвертов с письмами. Всё это больше походило на инвентарь к прежней жизни, где главной проблемой был заваленный эссе, а не чужой приказ. Несколько секунд Эйвелин просто смотрела на это сверху. Потом вздохнула и потянулась в дальний угол, туда, где держала то, что ей хотелось открыть постороннему взгляду. Пальцы нащупали тонкий конверт. Фотография внутри была чуть выцветшей по краям, но живой. У подножия каменной лестницы стояли двое первокурсников. Драко, со вздёрнутым подбородком и слишком самоуверенным видом для одиннадцати лет. Она — с кривоватой чёлкой, в мантии на вырост и тем выражением, которое потом ещё не раз будет выдавать её с головой. На снимке он как раз что‑то говорит, полуоборачиваясь к ней, а она демонстративно закатывает глаза, но не отходит ни на шаг. Магия заставляла их повторять этот крошечный эпизод снова и снова, и всё равно в нём каждый раз проступало то, чего им двоим давно уже не хватало. Они сделали этот снимок в первый месяц учёбы на память, по чьей‑то чужой инициативе. Потом память стала слишком тяжёлой, чтобы с ней играться, но именно этот кусочек глянца упорно перекочёвывал из года в год, из одной комнаты в другую. Эйви долго смотрела на маленькую себя и его. На двух детей, которые ещё верили, что Хогвартс просто школа, а взрослые знают, что делают. Если она вернётся, фотография вполне могла бы подождать её здесь, в сундуке. Если нет — ей уже будет всё равно. Но оставить единственное по‑настоящему тёплое напоминание под кроватью показалось неправильно. Она аккуратно вложила снимок обратно в конверт и сунула его во внутренний карман плаща, ближе к телу. Остальное собралось почти само собой. Она на секунду положила ладонь на крышку сундука. Там, под пальцами, оставались не только вещи. Там оставались все спокойные варианты будущего, где худшее, что могло с ней случиться, — это выговор от преподавателя или незачёт. Эти страхи теперь казались почти наивными. — Не смей превращаться тут в склад забытых вещей без меня, — тихо сказала она, больше для себя, чем для сундука. — Я ещё вернусь разбираться с этим всем. Сундук, разумеется, промолчал. Скрип петель прозвучал так, будто взял её слова на хранение, не обещая ничего взамен. Эйви поднялась, закинув сумку через плечо. Тяжесть ремня на плече легла привычно, почти так же, как в обычный учебный день. Она огляделась напоследок. Комната выглядела так, будто она просто вышла на пару уроков. — Это не прощание, — пробормотала она, уже на пороге. — Это… пауза. И, потянув дверь чуть мягче, чем обычно, вышла — туда, где ждать её будут совсем другие люди и совсем другие вопросы.

***

Переход от Хогвартса к тому месту, где о Тёмном лорде не шептали, а говорили прямо, оказался обидно коротким. Три рывка — три сухих, почти одинаковых толчка магии, каждый из которых вывернул их из пространства, как страницу из книги. Последний удар пришёлся в грудь особенно сильно: воздух вокруг сменился тяжёлым, неподвижным, сырой холод вполз под мантию, под кожу. Они выпрямились в узком, низком коридоре, больше похожем на забытый погреб, чем на вход к кому‑то, кто привык считать себя центром мира. Сводчатый потолок нависал так низко, что, казалось, если протянуть руку, ладонь упрётся в шершавый камень. Стены обросли пятнами вековой сырости, из щелей сочилась вода. Редкие бледные огоньки висели под потолком, раздвигая тьму тонкими, усталыми кругами света. Запах стоял тяжёлый: влажный камень, старая пыль и слабый металлический привкус, который редко обещал что‑то хорошее. Где‑то впереди, за поворотом, уже дышал другой мир. Там гудели голоса — приглушённые, но ощутимые, перекатывался глухой смех, шуршала магия. Это гудело ожидание: чужое, холодное, лишенное всякого терпения. Северус всё это почувствовал ещё до того, как звук стал различимым. Пальцы его всё ещё сжимали её локоть, крепко, почти до боли, так, словно он проверял не только равновесие после аппарирования, но и то, держится ли она вообще на ногах. — Это… — первой нарушила тишину Эйви. Голос прозвучал странно глухо, будто стены проглотили половину слов. — Это не его зал. — Нет, — коротко подтвердил Северус. — Не зал. Пауза повисла ощутимой тяжестью. — Вы… промахнулись? — она не столько поверила в это, сколько хотела услышать, как он это опровергнет. Уголок его рта дёрнулся в почти незаметной усмешке, очень далёкой от веселья. — Я не промахиваюсь настолько, — отозвался он. — Мы там, где нужно. Просто чуть в стороне от того, где нас будут ждать с особым нетерпением. Эйви вслушалась. Шум за поворотом усиливался: ритм ей был уже знаком. Она слышала его в воспоминаниях и в обрывках снов. Там собирались те, кому доставляло удовольствие смотреть, как кто‑то другой терпит боль. Здесь же, в этом узком кармане подземелья, воздух пока принадлежал только им. — И ради этого… тура по подземелью вы вытащили меня с Истории магии посреди лекции, — сухо сказала она. — Могли бы хотя бы заранее предупредить, что экскурсия без гида. — Я предпочитаю экскурсии без лишних слушателей, — так же сухо ответил он. — И без тех, кто привык аплодировать в конце. Северус отпустил её локоть только затем, чтобы засунуть руку в глубину мантии. Движение было знакомым — она не раз видела его в кабинете, когда он доставал флаконы с теми зельями, к которым другие преподаватели предпочитали и близко не подходить. Когда рука вновь показалась на свету, между пальцев лежал небольшой флакон. Стекло было почти чёрное. При редком блике света внутри лениво шевельнулась густая, темноватая жидкость, переливаясь фиолетовым. Он протянул флакон Эйвелин. — Пей. Она моргнула, медленно переводя взгляд с флакона на него. — Отличный у вас, профессор, стиль наставничества, — хрипло заметила она. — Подземелье, впереди Волдеморт, за стеной хор психопатов — и вы протягиваете мне что‑то чёрное со словом «пей». Есть какая‑то часть этой процедуры, в которой мне полагается выбор? — Есть, — неожиданно спокойно ответил он. — Можешь отказаться. Он чуть повернул флакон так, чтобы свет лёг на стекло. — Только в этом случае ты выйдешь к нему такой, какая есть сейчас. Открытой, как дверь нараспашку. И очень интересной для экспериментов. Эйви коротко втянула воздух, а затем медленно выдохнула. — Что… это? — спросила она уже без шутки. Он посмотрел на флакон чуть дольше, чем требовалось для простого ответа. — Это зелье компрессии магического поля, — произнёс он наконец. — Если по‑простому: оно на время стянет твой… — он сделал неопределённый жест в районе её груди, — этот прекрасный, сияющий источник, который все так хотят потрогать. — И это не мешает вам говорить со мной таким тоном, будто я просто очередной эксперимент, — заметила она. Тон удержался сухим, но в нём прозвучала тонкая, застарелая обида. — Побочные эффекты у этой красоты есть? Он кивнул, будто и ожидал этого вопроса. — Озноб. Слабость. Чувство, будто тебе намотали вокруг рёбер мокрую ткань, — перебирал он почти механически. — Магия вокруг станет казаться дальше. Твоя собственная — туже. Возможна головная боль. Небольшое замедление реакций. И… — он встретился с ней взглядом, — на какое‑то время тебе придётся позволить мне удерживать часть того, что обычно ходит само по себе. — То есть вы получаете рычаг от… меня, — подытожила она, чуть наклоняя голову. — И всерьёз рассчитываете, что я в здравом уме вам её отдам? Он не отвёл взгляда. — Я получаю не рычаг от тебя, — тихо сказал он. — Я получаю возможность выдернуть тебя, если он начнёт тащить слишком сильно. Без этого мне придётся смотреть, как это делают другие. Губы чуть сжались. — А я уже насмотрелся. Эти три последних слова прозвучали глухо. В них не было ни привычной яда, ни холодной насмешки, только усталость человека, который слишком хорошо знает, о чём говорит. Эйвелин молчала несколько ударов сердца, прижимаясь спиной к шершавому камню. Камень был холодным и реальным, в отличие от всего, что их ждало дальше. — Если я выпью, — медленно произнесла она, — я признаю, что вы знаете лучше меня, что со мной делать. Губы дёрнулись в неудачной ухмылке: — С моей любовью к авторитетам это звучит как плохой анекдот. — Нет, — отозвался он спокойно. — Ты признаешь, что я знаю лучше, чем он. Это разные вещи. Он чуть наклонил голову, внимательно всматриваясь в её лицо. — Ты можешь не доверять мне. Ты имеешь на это полное право. Ты не имеешь права сейчас делать вид, что сможешь справиться с тем, что за углом, облокотившись только на собственное упрямство. Эйви вскинула на него изумрудные глаза — злые, усталые и слишком взрослые для своих восемнадцати. — Вы же сами это во мне вырастили, — напомнила она. — Это «стоять, даже когда страшно», это «не кланяться, если не хочешь». А теперь говорите: доверься». Знаете, что самое неприятное? — она коротко усмехнулась. — Что я ваш голос, а не его, слышу в голове, когда считаю, что правильный шаг — всё‑таки сделать. Снейп на долю секунды закрыл глаза, почти незаметно. Как от удара, которого ждал, но всё равно не избежал. — Тем более, — тихо произнёс он. — Я не просил тебя слушаться меня всегда. Я прошу послушаться сейчас. Он на мгновение снова отвёл взгляд, не в сторону шума, а в темноту позади них, туда, где остался Хогвартс. — Потому что если я промахнусь — это будет моя вина. А если я сейчас ничего не сделаю… — плечи едва заметно напряглись, — это будет повтором одной очень старой ошибки, к которой я возвращаться не намерен. Её пальцы сами собой потянулись к флакону. Стекло было холодным и казалось самой тяжёлой вещью на свете. В его взгляде сейчас было меньше директора и шпиона и больше человека, который слишком хорошо знает, сколько стоит бездействие. Это было куда страшнее любых его приказов. — Ладно, — она дёрнула уголком губ. — Допустим, вы меня почти убедили. Она перехватила флакон увереннее: — Только одно условие. Если вы меня сейчас подведёте — в каком бы смысле это ни было, — я действительно стану вашим личным призраком. Мне даже портрет не понадобится. Я буду являться вам на каждом зеркале и на каждом подсвечнике и комментировать вслух всё, что вы делаете. У него вырвался тихий, почти невольный смешок — больше выдох, чем звук. — Это будет… логичное возмездие, — сказал он. — Пей. Она отвинтила пробку. Пахло горько, травами, металлом и чем‑то ещё, от чего язык заранее хотел свернуться. Глубокий вдох. Внутренний счёт, который он когда‑то вбил в неё как привычку: раз, два, три, четыре — вдох. Раз, два, три, четыре, пять, шесть — выдох. И глоток. Зелье оказалось вязким. Оно не обжигало, но тянулось по горлу, оставляя за собой ощущение прохладного песка. Через пару ударов сердца по коже побежал холод, как если бы под ней пролился тонкий поток ледяной воды. Где‑то в груди, там, где в последние месяцы постоянно жило странное чувство распахнутой двери, что‑то резко стянулось и сжалось в тугой, неподвижный ком. Эйви поморщилась, и инстинктивно повела плечами, будто пытаясь сбросить с себя невидимую мокрую ткань. — Мерзость, — выдавила она. — Комплимент, если что. — Я знаю, — спокойно ответил он. — Хорошее зелье редко бывает приятным на вкус. Мир вокруг словно отодвинулся на шаг. Звук за поворотом стал тише, будто его приглушили. Магия, которую она всегда ощущала — тонкий, едва различимый ток в воздухе, стала почти недосягаемой, как если бы её унесли за толстую стену. Внутри всё ещё шевелилось — она чувствовала силу, но теперь уже как что‑то завёрнутое, стянутое, не её. Её дыхание сбилось, пришлось заставить себя вернуться к привычному ритму. — Как будто… — она поискала слова, — как будто меня засунули в плотный кокон. Не снаружи, а изнутри. Эйви стиснула зубы: — Ненавижу. Всё это. — Ненависть — признак того, что ты ещё здесь, — тихо заметил Северус. — Если начнёшь говорить, что тебе всё безразлично, — вот тогда я действительно забеспокоюсь. Он подошёл ближе, на расстояние вытянутой руки, и наклонился чуть вперёд так, чтобы её взгляд, поднявшись, упирался не в сырую стену, а в него. — Не пытайся сейчас пробиться, — отчётливо, по‑учительски произнёс он. — Не рвись наружу. Это зелье не клетка. Это щит. Чем спокойнее ты примешь его, тем лучше он сработает. Он словно перечислял пункты давно выученной инструкции: — Дыши. Чувствуй камень под ногами. Холод воздуха. Вес своей сумки. Мой голос. Всё, что дальше этих стен, — не твоя забота, пока мы туда не войдём. — Я, кажется, уже слишком часто стала вашей заботой, профессор, — пробормотала она, голос прозвучал чуть сипло. — Это… пугает. Он ответил не сразу. В его взгляде что‑то дрогнуло, мягко, как тень, и тут же спряталось. — Это взаимно, — просто сказал он. Два тихих слова, от которых ей захотелось отвести взгляд, но она не отвела. — Если мы вернёмся, — произнесла она после короткой паузы, намеренно делая ударение, — вы мне всё‑таки расскажете, зачем в это полезли? Она качнула головой, обозначая между ними невидимую линию: — Не как директор. Не как шпион. Не как человек, который однажды сказал «меня не интересует твоё детство». А как… вы. Потому что сейчас все ваши “просто необходимо” звучат слишком… личными. На этот раз он отвёл взгляд сам. Не в сторону голоса, а куда‑то в бок, в темноту камня, где было безопаснее. — Если мы вернёмся, — тихо произнёс он, каждое слово прозвучало ровно, без привычных оговорок, — я расскажу. Короткая, почти невидимая усмешка скользнула по губам. — И да, вынужден буду признать, что рациональных объяснений там будет меньше, чем мне бы хотелось. К сожалению для меня. И, возможно, к счастью для тебя. Она чуть, совсем чуть, улыбнулась уголком рта. — Тогда у нас обоих появляется ещё одна причина выжить, — сказала она. — Вы — чтобы выполнить обещание. Я — чтобы иметь возможность вас за него прижать. Он посмотрел на неё, коротко, но так, что в этом взгляде было больше, чем во всех его предыдущих “Мисс Джордан”. — Ты становишься невыносимо настойчивой, — констатировал Северус. И в голосе впервые за эту ночь не было раздражения, только тихое принятие. — Пошли, Эйвелин. Пока то, что я сварил, не перестало на нас работать. Он развернулся к свету. Она оттолкнулась от стены и пошла рядом. Ноги казались чуть тяжелее, чем обычно, но шаг не сбивался. Внутренний счёт — их старая, почти интимная дисциплина держал её на плаву: вдох на четыре, выдох на шесть. Гул впереди становился отчётливее. Уже можно было различить всплески смеха, низкий, скользкий тембр нескольких голосов, которых она прежде слышала только в чужих воспоминаниях и в кошмарах. За поворотом начинался другой мир — мир, в котором её звали “источником”, а его — “предателем” или “доверенным”, в зависимости от того, кто смотрел. Но здесь, в коротком, узком промежутке перед этим поворотом, было только двое: восемнадцатилетняя девушка, у которой под кожей сейчас тихо пульсировала стянутая магия, и мужчина, который держал на совести слишком много чужих судеб, чтобы позволить ещё одной превратиться в цифру. Она шла, чувствуя, как зелье стягивает внутри всё, что обычно разливалось по ней теплом, и знала: сейчас её удерживает не только мокрое, тяжёлое одеяло из магии. Её удерживало его “доверься”, сказанное без маски, и то странное, непривычное ощущение, от которого хотелось отвернуться и всё равно было невозможно. Делая последние шаги перед неизбежным, Северус отчётливо осознал, что где‑то, глубже всех слоёв долга и вины, он заработал ещё одну слабость — её. И это, возможно, было страшнее самого Тёмного лорда.