Глава 62. «Доверившись смерти»

***

Собрание Пожирателей в Малфой‑Мэноре объявили на закате. Как будто кто‑то нарочно выбрал именно тот час, когда дом становился особенно похож на гробницу: свет ещё не погас, но тени уже взяли своё. Нарцисса поправляла застёжку на мантии Люциуса слишком долго. Металл был идеально гладким, ткань — без единой складки, но пальцы всё равно цеплялись за край, словно могли удержать что‑то ещё, помимо ткани. — Цисси, — мягко, но твёрдо сказал Люциус, перехватывая её руку. — Хватит. Мы и так задерживаемся. Она кивнула, хотя движение больше походило на тик. В зеркале за его спиной отражалась высокая, безупречно собранная женщина с платиновыми волосами и лицом, в котором не осталось ничего от той девчонки, что когда‑то смеялась в бальном зале поместья Блэк. Нарцисса подумала, что эта женщина вполне могла бы хладнокровно обсуждать погоду в присутствии убийцы, и никто бы не заметил, как у неё в груди что‑то рассыпается. Дом слушал. Стены поместья давно привыкли к шёпотам, крикам и к влажному шороху страха. Сегодняшний вечер гудел в них, как набирающая силу буря. Дверь распахнулась без стука. — Вот вы где! Голос Беллатрисы врезался в комнату, как осколок стекла. Она вошла легко, почти впрыгнула внутрь. Вихрь чёрной мантии, рассыпавшиеся кудри, губы, изогнутые в слишком широкой улыбке, не предвещающей ничего хорошего. — Белла, — Нарцисса обернулась, сглатывая раздражение и дурное предчувствие одним и тем же движением. — Что‑то случилось? — О, Цисси, — протянула сестра, смакуя каждую букву. — Как мне нравится, когда ты так спрашиваешь. Как будто ещё веришь, что «случилось» может значить что‑то… хорошее. Она прошлась по комнате, не глядя на них, пальцами легко касаясь спинки кресла, каминной полки и рамки на стене. Всё под её ладонью превращалось в пустую декорацию. — Нас всех сегодня ждут прекрасные новости, — пропела она, оборачиваясь. В глазах плясало нечто, что не имело ничего общего с простой, человеческой радостью. — Наш лорд, можно сказать, в отличном расположении духа. Даже щедр. Это, знаете ли, редкость. Грех не оценить. Люциус едва заметно напрягся. — Рад слышать, — сухо сказал он. — Хотя я бы предпочёл заранее знать, по какому поводу лорд решил… порадовать своих людей. Беллатриса хмыкнула. — Ты всё ещё надеешься, что тебе будут объяснять, Люциус? — Она качнула головой, словно от особенно наивной шутки. — Столько лет, а ты всё такой же. Она повернулась к Нарциссе, сдвинув брови в насмешливо‑заботливую складку: — Впрочем, тебе я расскажу. У нас же семейный вечер. Нарцисса почувствовала, как к горлу подступает тяжёлый, бесцветный страх — тот, который не кричит, а просто ложится на грудь тяжелой плитой. Всякий раз, когда Беллатриса говорила подобным тоном, мир рядом с ней тут же начинал трескаться. — Я слушаю, — произнесла она, выравнивая голос. — Помнишь ту девчонку, — Беллатриса сделала вид, что вспоминает, театрально нахмурившись, — которую вы так мило приютили? Совсем недавно. Она улыбнулась, обнажая зубы. — Такая маленькая, колючая. Как еж. Если его держать слишком близко к сердцу. У Нарциссы на миг перестало биться сердце. Воздух в комнате стал вязким, как старое зелье. Эйви. Не прозвучало ни имени, ни степени родства, но в этом итак было слишком много. Их гости не удостаивались такого тона. О чужих не говорили с таким удовольствием. — Что с ней? — спросила Нарцисса. Голос оказался ниже, чем обычно, почти хриплым. Беллатриса растянула паузу, как кот, потягивающийся перед прыжком. — Наш милорд, — медленно произнесла она, смакуя каждое слово, — наконец получил то, чего так долго хотел. Комната на миг качнулась. Нарцисса инстинктивно ухватилась пальцами за край столешницы, чувствуя под ладонью холодное, идеально отполированное дерево. Ей показалось, что пол ушёл чуть в сторону, и она стоит уже не в своей спальне, а на краю пропасти. Источник. Слово, которое раньше звучало как чужая легенда, как страшилка из разговоров Пожирателей. Источник силы. Источник тьмы. — Прошу, Беллатриса, будь яснее, — Люциус говорил ровно, но у Нарциссы было слишком много лет опыта, чтобы не услышать, как ему приходится проталкивать слова через стиснутые зубы. — Время у нас ограничено. — Ах да, конечно, — сестра театрально всплеснула руками. — Он волнуется. Как трогательно. Глаза её снова повернулись к Нарциссе, как два острия. — С ней всё… решено. Девчонка больше никому не помешает. Она чуть наклонила голову. — Ты же понимаешь, Цисси. Такое сокровище не оставляют гулять по коридорам Хогвартса. Висок у Нарциссы вдруг начал болеть — тупо, рвущей болью, будто кто‑то вбивал туда гвоздь. В груди поднялась глухая тошнота. Всё, что она знала о том, как действует Тёмный лорд с тем, что считает сокровищем, стало в один момент невыносимо конкретным. — Она… — слово застряло в горле, словно не желая становиться звуком. — Она жива? Беллатриса искренне расхохоталась — звонко, слишком громко для этой комнаты. — О, милая моя Цисси. Какое слово ты выбрала. «Жива». Она прикоснулась кончиками пальцев к своей груди, как к сердцу: — Не думаю, что это подходящее определение. Он взял то, что ему нужно. До конца. Голос стал почти ласковым. — Остальное… несущественно. Нарциссе показалось, что её тело отделилось от неё, оставив внутри только гулкую пустоту. Мысли плыли, рассыпались. Образы цеплялись друг за друга: Эйви в коридоре, Эйви за столом, Эйви, небрежно перекидывающая мантии через спинку кресла. Эйви — живая. Смеющаяся. Упрямая. Не «источник». Не «сокровище». Не «то, что нужно». — Ты лжёшь, — выдохнула она. Это было не убеждение, скорее отчаянная молитва услышать обратное. — Зачем мне лгать? — Беллатриса подняла брови. — Я бы, конечно, предпочла, чтобы мне позволили прикончить её до конца самой. Такая симпатичная игрушка. Сколько бы можно было сделать… В голосе послышалась неподдельная досада. — Но наш милорд счёл, что она слишком ценна, чтобы доверять её мне. Лицо искривилось в гримасе восторженной преданности. — Он сам забрал у неё всё. Последнее слово ударило по Нарциссе подобно всем непростительным заклинаниям сразу. Пустота внутри вдруг наполнилась чем‑то ледяным. Руки задрожали. Она судорожно сжала ткань мантии, чтобы это дрожание не было видно. — И знаешь, что самое прекрасное? — продолжала Беллатриса уже почти весело. — Что привёл её к нему твой бесценный Северус. Она произнесла имя, как плевок. — Тот самый, которому ты так любила доверять. Он привёл её прямо к ногам лорда. Люциус резко вдохнул. Для человека, привыкшего держать лицо и под проклятием, это был почти крик. — Северус? — спросил он, не веря своим собственным словам. — Он… был с ней? — О, да, — Беллатриса склонилась к нему, почти касаясь его плеча. — Он был безупречен. Она облизнула губы. — Милорд сегодня будет его хвалить. При всех. Я таких похвал давно не слышала. Повернувшись к Нарциссе, она почти нежно добавила: — Ты должна гордиться своим другом, Цисси. Благодаря ему твоя маленькая тайна, наконец, стала нашей общей силой. У Нарциссы потемнело в глазах. На секунду ей показалось, что стены комнаты отодвинулись и далеко‑далеко, за ними, проваливается в темноту весь дом. Она услышала собственный голос будто со стороны: слабый, сухой, нелепо спокойный. — Хватит. Беллатриса вскинула брови. — Что? — Выйди, Белла, — повторила Нарцисса. — Сейчас. Полсекунды и улыбка сестры стала иной. Чуть холоднее, чуть резче. Взгляд скользнул по её лицу, потом по руке Люциуса, сжимающей ладонь жены. — Как скажешь, — сказала она, вновь натягивая на голос игривую насмешку. — Всё равно скоро увидимся внизу. Она задержалась в дверях, оглянувшись: — Только совет: постарайся не падать в обморок, когда он будет рассказывать, как был… доволен. Это испортит впечатление… Дверь закрылась. Тишина, оставшаяся после Беллатрисы, была не тишиной, а пустым эхом, в котором звенели её слова.

***

— Цисси. Люциус развернул её к себе, обеими руками удерживая за плечи. Лицо его было бледным, но взгляд удивительно ясным. — Смотри на меня. Она попыталась. Образ всё время расплывался, как будто между ними кто‑то натянул тонкую, дрожащую пелену. — Она… — выдох превратился почти в всхлип. — Люциус, она… — Мы не знаем, — отрезал он. — Что бы ни говорила Беллатриса, мы не знаем. — Ты слышал её, — голос сел. — Ты знаешь, как он… Она не смогла закончить. Картинки, которые всплывали слишком отчётливо вставали перед глазами. Люциус сжал её плечи сильнее. — Поэтому, — медленно сказал он, — мы не имеем права ошибиться ни в одном движении. Ни в одном взгляде. Ни в одной мысли. Она смотрела на него, не понимая. — Он полезет к нам в голову, Цисси, — продолжил Люциус тихо. — Рано или поздно. Из любопытства. Из привычки. Из… удовольствия. Он заставил себя произнести: — Если он хоть на секунду заподозрит, что эта девочка… для нас больше, чем гостья, он будет копать. И докопается. Слова опустились на неё тяжёлым грузом. Впервые за долгое время Нарцисса почувствовала себя не взрослой женщиной, а девочкой в тёмном коридоре поместья Блэк, когда мать шептала: «Не думай вслух. Никогда. Никто не должен знать, что ты любишь, кроме тебя». — Я не… умею так, — прошептала она. Люциус почти усмехнулся, коротко, но безрадостно. — Умеешь. Ты делала это всю жизнь. Он наклонился ближе, так, чтобы их лбы едва не соприкоснулись. — Сейчас ты должна собраться. До конца. Люциус закрыл глаза на долю секунды, позволяя собственной боли вспыхнуть и тут же спрятаться. Нарцисса всхлипнула почти беззвучно. Ей показалось чудовищным само предложение — как можно добровольно заглушить в себе то, что разрывает? Но мысль была ясной: это единственное, чем они могли защитить её. Или то, что от неё осталось. Или память о ней. — А если она… — губы дрогнули, — если она всё ещё… — Тогда, — твёрдо сказал он, — мы всё равно не поможем ей тем, что дадим Тёмному лорду повод копаться в наших головах. Он негромко выругался — шёпотом, почти неслышно, и на мгновение стал до боли похож на студента, каким был когда‑то. — У нас ещё есть Драко. Он — жив. Он сейчас там один. И если мы сейчас сорвёмся, он станет следующим. Имя сына ударило по Нарциссе так, что она наконец смогла сделать глубокий вдох. В эту трещину между ужасом и яростью втиснулась мысль: «Не отдам. Никого больше». Она выпрямила спину. Лицо само собой застыло в привычной маске ледяной вежливости. Только глаза оставались живыми — покрасневшими, чуть блуждающими. Маска, треснувшая изнутри. — Хорошо, — сказала она. Голос снова стал ровным и холодным. — Я… поняла. Люциус кивнул. — Мы опаздываем, — напомнил он. — Он не любит ждать.

***

Зал был полон. Воздух тянуло к центру, к тому месту, где сидела тёмная, вытянутая фигура — похожая то ли на человека, то ли на змею, то ли на тень, нашедшую себе тело. Над камином плавали огненные языки, их свет выхватывал из полумрака бледные лица, чёрные мантии и серебро масок. Малфои вошли, и по залу, как по воде, пошла рябь. Головы мгновенно повернулись. Кто‑то улыбнулся, кто‑то приподнял бровь. Для многих их присутствие было напоминанием: даже те, кто падал, всё ещё могли служить подножием для чужого триумфа. — Ах, вот и наши дорогие хозяева, — голос Тёмного лорда прозвучал негромко, но так, что слова разнеслись по залу. — Как всегда… изысканно пунктуальны. Они склонились почти одновременно. Нарцисса ощущала каждую секунду, пока её взгляд был опущен: как под кожей ползёт ледяная дрожь, как колотится сердце в горле. Она усилием воли вернула себе ровное дыхание. — Сегодня у нас особый вечер, — продолжил он, когда они заняли места. — Вечер, который многие из вас будут вспоминать, как начало новой эры. Долгое время, — напомнил он, — нам противостояли не только трусливые враги, но и… капризы судьбы. Случалось, что ценное ускользало. Что нужное скрывали. Его красные, наполненные диким огнём глаза скользнули по лицам, останавливаясь на тех, кто не успел спрятать едва различимый вздрагивающий жест. — Но сегодня я, наконец, держу в руках то, чего желал так долго. Он чуть подался вперёд. — Источник силы, о котором многие из вас слышали лишь шёпот, теперь принадлежит мне. Целиком. По залу прошла волна звука: приглушённые возгласы, сдержанный смех, ликующие выдохи тех, кто слишком любил чужое бессилие. Кто‑то, вероятно, даже попытался представить, что это значит, но большинство просто насладилось самим ощущением: у него есть ещё что‑то, значит, и у них будет. У Нарциссы на секунду помутнело в глазах. Слова отзывались в груди так, будто ей вбивали ледяной кол. В то же мгновение она прижала это к себе, не давая расползтись по лицу. Пускай её внутренний крик прорежет её саму, но не вылезет наружу. — С этим подарком, — продолжал Волдеморт, — мы больше не будем играть в прятки. Наши действия станут… откровенными. Мир узнает нашу силу. Очень скоро. Он выдержал паузу, и зал послушно наполнился шёпотом одобрения. — И за это, — голос стал мягче, почти ласковее, — я обязан выразить благодарность одному из вас. Он повернул голову к дальнему концу зала. — Войди, Северус. Двери открылись. Шаги были хорошо знакомы Нарциссе — тонкий, почти бесшумный ритм, от которого когда‑то легче становилось дышать, если в коридоре Хогвартса или в стенах их собственного Мэнора что‑то шло не так. Теперь этот же ритм приближался к центру круга Пожирателей. Северус появился из полумрака, как будто вырос из тени. Чёрная мантия тянулась за ним, сливаясь с каменным полом. Он склонил голову перед Тёмным лордом, точно, отмеренно, без излишнего раболепства и без намёка на промедление. — Мой Лорд, — произнёс он. — Северус, — в голосе Волдеморта слышалось удовлетворение. — Мой надёжный… друг. Ты превзошёл мои ожидания. — Я лишь выполняю ваш волю, — Северус ответил безупречно ровно. Ни тени дрожи, ни намёка на усталость. — Ты привёл ко мне то, что многие безуспешно пытались спрятать, — продолжал Тёмный лорд. — Ты помог мне получить Источник, который усилит всех нас. Он повернулся чуть в сторону, не глядя ни на кого конкретно: — Пусть это станет примером верности и… сообразительности для всех присутствующих. В этот момент Нарцисса впервые позволила себе поднять взгляд. Он сам прорвался, как вода через тонкую плотину. Она посмотрела на Северуса. И в этот момент их взгляды встретились. Контакт занял лишь долю секунды. Этого хватило. Она увидела перед собой не просто человека, которого знала много лет. Не того холодного профессора, не циничного шпиона, не того, кто в ту ночь во мраке её собственной спальни стоял между ней и пропастью. Она увидела сразу все их встречи: тихие, почти отчаянные просьбы, редкие разговоры подальше от чужих ушей, странное, колючее чувство, с которым она передавала ему самое сокровенное. Эйви. Её девочка. И он. В его взгляде не было извинения. И не было гордости. Там и не могло быть ничего лишнего — он не имел права. Но на самом дне, под слоями привычной непроницаемости, что‑то сжалось, болезненно, остро. Она увидела это. И тут же возненавидела его за то, что увидела. «Как ты мог», — сказали её глаза, но губы остались молчаливыми. Северус не отвёл взгляда сразу. Это и было его преступлением в эту секунду — микроскопическая задержка, которую заметил бы только тот, кто слишком часто изучал его неподвижное лицо. Он почувствовал, как под сжатыми до боли пальцами мантии стучит своё сердце куда громче, чем шум зала. Он знал, что Нарцисса сейчас верит в смерть. Должна верить. Ради себя. Ради Люциуса. Ради Драко. Ради той самой девочки, которую сама не смогла бы защитить от Тёмного лорда. Ради того, чтобы в её голове, если туда полезут, стояла только одна картина: пустота, после которой не бывает потом. Он знал, что это — его работа. — Северус проявил образцовую преданность, — вкрадчиво завершил Тёмный лорд. — Такие люди не остаются… без награды. Северус склонил голову ниже, принимая похвалу, как нож, который сам же подводишь к собственному горлу. Он говорил ещё что‑то, о стратегиях, о сроках, о преимуществах нового источника, произносил длинные, выверенные фразы и ни разу не произнёс ни имени, ни местоимения, которое хоть как‑то очеловечило бы то, что отняли. Где‑то в стороне Нарцисса стояла неподвижно. Для всех присутствующих она была идеальной женой падшего аристократа: тихой, благодарной за честь, льдом, который принял новую реальность. Только один жест выдавал не статую, а живую женщину — рука, спрятанная в складках мантии, судорожно вцепилась в собственные пальцы так, что ногти впивались в кожу. Боль помогала удерживаться на ногах. Ей казалось, что она слышит только два звука: голос Тёмного лорда, холодный, гладкий, как стекло, и гул собственной крови в ушах. Всё остальное смешалось в глухой фон. Она ловила в себе каждую вспышку: воспоминание, желание закричать, инстинктивное «нет» — и отправляла их вглубь, туда, где никто, кроме неё, не дотягивался. Она не знала, что в этот момент Северус думал о том же. Когда собрание двинулось дальше — обсуждение дат, направлений ударов, имен тех, кому предстояло стать первыми жертвами новой силы, Северус стоял на своём месте, отвечал, когда к нему обращались, кивал в нужных паузах. Всё это он делал уже сотни раз. Мышцы работали на памяти. Язык — на автомате. Где‑то чище, глубже, чем все эти механические действия, жила другая мысль. Стойкая, как наложенное заклинание. Он знал, что пока что единственной настоящей защитой Эйви было чужое горе. Горе, которое он сам же в них и зажёг. Если Тёмный лорд решит развлечься и коснётся их мыслей, он должен увидеть там не легенду. Не выстроенную маску. Он должен увидеть правду — ту, которая не вызывает подозрений. Острую, обжигающую, но безопасную для него и для той, которую он только что похоронил. Только это. Никаких искр надежды. Он поднял глаза на Воландеморта, который говорил теперь о войне, о том, как мир склонится, как страх станет их лучшим союзником, как они очистят всё вокруг от слабых. Уголок губ Северуса едва заметно дёрнулся призрачной тенью усмешки, которую никто не заметил бы, даже если бы смотрел прямо на него. Пусть он думает, что победил, отметил он холодно. Пока. «Простите», — подумал он, позволив себе на долю удара сердца обратиться сразу к двоим. К женщине, стоящей у края круга, и к девушке, лежащей сейчас втайне от всех. — «За то, что, чтобы сохранить её жизнь, мне пришлось убить её для вас».

***