Глава 64. «Тихие удары сердца»

***

Сначала было чувство, что она существует только для того, чтобы считать удары где‑то очень глубоко: раз… два… три… как будто кто‑то перекатывал тяжёлые камни в темноте. Тьма лежала под веками плотной, влажной тканью, и каждый раз, когда она пыталась шевельнуться, эта ткань только плотнее обматывалась вокруг. Потом к глухому стуку добавилась ещё одна, почти забытая привычка: вдох на четыре, выдох на шесть. Счёт, когда‑то вбитый в неё сухим, раздражённым голосом. Тело цеплялось за эти цифры, как утопающий за край льдины. Она не помнила, когда перестала считать. Но именно счёт привёл её обратно. Первым вернулся холод. Не внешний, внутренний. Как если бы грудную клетку наполнили очень холодной водой, и теперь каждый вдох приходилось проталкивать через неё, чувствуя, как эта вода тяжело перекатывается, цепляясь за рёбра изнутри. Эйви попробовала вдохнуть глубже и натолкнулась на сопротивление. Не боль, а тугую, вязкую плотность. Воздух казался густым, как зелье. «Живая», — подумала она не своим голосом. — «Раз дышать так сложно — это явно кому‑то надо». Попробовала шевельнуть пальцами. Команда дошла не сразу. Сначала по руке прошёлся тот же ледяной озноб, потом где‑то в глубине что‑то хрупко треснуло и подушечки пальцев уткнулись во что‑то шершавое. Простыня. Ткань. Тёплая, настоящая, существующая. Хороший признак. Мёртвые, насколько она знала, не щупают простыни. Память лежала слоями, как книги, сброшенные в одну кучу. Она наугад потянула верхнюю. Сырой низкий коридор. Камень у спины. Чёрный флакон в руке Северуса. Его голос, режущий тишину: «Пей». Её собственный — хриплый, упрямый, как всегда, когда она спорит с ним на грани глупости. Вкус — вязкий, горький, как сажа и холодный металл. Потом обрыв. Между коридором и залом Тёмного лорда кто‑то выдрал несколько кадров. Голос был скользким и ласковым, а воздух тяжёлым, пахнущий змеиной кожей и чужой магией. Чей‑то взгляд, который воспринимает тебя не как личность, а как предмет. И боль. Память отдала её не образами, а ощущением: как если бы кто‑то засунул руку ей в грудь и попробовал сжать не сердце, а всё, что делает её собой. Кости, мысли, свет за глазами — всё сразу. Эйви дёрнулась, и холод изнутри мгновенно отозвался, растёкшись острой, но глухой болью. «Живая», — упрямо повторила она про себя. — «Трупам так не достаётся».

***

Она попробовала открыть глаза. Веки оказались чужими, тяжёлыми, будто к ним привязали маленькие свинцовые грузики. Пришлось собирать волю в кулак и шептать себе: Вверх. Ещё. Ещё. Свет вернулся сперва как мутное пятно. Жёлто‑оранжевая клякса где‑то сбоку, размытая, дрожащая. Затем линии. Потемневший низкий потолок. Стены, подступающие слишком близко. Узкое окно, разделённое на квадраты перекладинами. Чёрный прямоугольник за ним. Глухой шум, перекатный сначала показался чем‑то от головной боли. А потом стало ясно: это не в голове. Это за стенами. Волны. Мысль о море в первый момент показалась настолько не к месту, что на секунду захотелось рассмеяться. Получился только рваный, сиплый вдох. — Не советую пытаться шокировать меня своим дыханием, — раздалось сбоку. — У тебя пока слабые аргументы. Голос она узнала ещё до того, как смогла повернуть голову. Северус. Эйви заставила шею послушаться. Мир на секунду повёлся волной, потолок поехал в сторону, стены качнулись, но через пару мгновений всё вернулось на место. Она увидела его. Он сидел на стуле у кровати, слегка откинувшись к стене. Мантия — тот же беспросветный чёрный, что и всегда; на этом фоне лицо казалось ещё бледнее. Тени под глазами стали глубже. Плечи — чуть жёстче. Только рука, лежащая на колене, выдавала усталость: пальцы были расслаблены не так, как обычно, а так, как бывает после слишком долгого напряжения. — Профессор, — хрипло выдала она. — Кабинет подзаработал… вид. Перепланировку сделали. Губы его дёрнулись. — Рад, что у тебя хватает сил оскорблять мой вкус к интерьеру, — отозвался он. — Была вероятность, что ты проснёшься менее… разговорчивой. Она медленно моргнула, давая голове время свыкнуться с картинкой. — Где… — голос опять подвёл, пришлось сглотнуть, — мы? — Вдалеке от тех, кого тебе не нужно видеть ближайшее время, — спокойно ответил он. — Маленький дом на побережье. Он сделал небрежный жест в сторону окна: — Море за углом, чайки, ветер, полное отсутствие свидетелей и тех, кто задаёт лишние вопросы. Идеальное место для… тишины. В ушах тут же вспомнилась другая, густая тишина, та, что повисла в зале, когда Тёмный лорд сказал приказал избавиться от ненужных следов. — Я… — губы чуть дрогнули, — умерла? Он посмотрел на неё внимательнее. Без жалости, но и без привычного холодного презрения. — Для мира за стенами этого дома — да, — сказал он, как констатируют погоду. — Для Тёмного лорда. Для его своры. Для тех, кто видит в газете заголовки и не вчитывается в фамилии. Северус сделал чуть заметную паузу, решая, стоит ли продолжать, и решил сказать до конца: — Для мистера и миссис Малфой — тоже. Слова врезались с запозданием. Она вспомнила гостиную Малфой‑Мэнора. Свет, отражающийся в мраморе. Миссис Малфой, поправляющую ей воротник мантии аккуратными, холодными пальцами. Мистера Малфоя, который выдавал выговоры так сухо, что они не оставляли шансов ни на обиду, ни на благодарность, — а потом неожиданное: «Если тебе что‑то понадобится, ты скажешь». Люди, которые были ей никем, но оказались теми редкими взрослыми, кто не смотрел на неё как на расходный материал. Грудь сжалась почти физически. — Они… — слова давались с трудом, — думают, что я… мертва? Просто… девчонка, которую они… приютили… и не досмотрели? — Они знают, что ты была у него, — негромко сказал Северус. — И знают, что после этого ты не вернулась. Он отвёл взгляд на секунду, будто давая ей пространство переварить. — Их воображение справится с остальным без моей помощи. Эйви закрыла глаза. На секунду показалось, что под ними снова закипает тот самый белый жар, только теперь от стыда и злости. — Можно было соврать, — прошептала она. — Сказать, что я… сбежала. Жива. Где‑то. Голос сорвался. — Зачем им думать, что вы… меня не… защитили? Он помолчал. В комнате стало так тихо, что даже шум моря отодвинулся на второй план. — Потому что они живут в доме, где ложь видят лучше, чем правду, — наконец ответил он. — И под рукой у того, кто обожает развлекаться чужими мыслями. Он посмотрел на неё прямо. — Любое «а вдруг она где‑то жива» в голове мистера или миссис Малфой было бы для тебя смертным приговором. Он полез бы туда. Нашёл бы. Из любопытства. Из принципа. Это заставило её поёжиться, слишком свежим было ощущение чужой магии, лезущей внутрь, как грязные руки. — Так вы… — дыхание на секунду сбилось, — убили меня… для них… чтобы… не убили… по‑настоящему? Сформулировав, она вдруг почувствовала, как внутри что‑то встаёт на место. Не успокаивается, просто… встаёт. Логика, от которой хотелось вывернуть мир наизнанку, но которая всё равно работала. — Да, — сказал он. Спокойно, без пафоса. — Так. Она всмотрелась в него. В лице не было ни гордости, ни самобичевания. Только усталость и тот самый привычный упрямый изъян, из‑за которого он вообще оказался способным на подобные игры. — Великолепно, — выдохнула она. — Даже для вас… извращённая… математика. — Добро пожаловать в высшую арифметику войны, — сухо заметил он. — Здесь редко удаётся сложить так, чтобы никто не оказался в минусе. Эйви попыталась медленно вдохнуть. Воздух снова упёрся в тот самый внутренний холод. — Что… со мной? — повторила она уже тише. — Внутри. Почему… так… тесно? Северус перевёл взгляд туда, где под тканью простыни поднималась и опускалась её грудь. — Твою силу, — сказал он медленно, — сначала попытались вывернуть, как карман. А потом я попытался засунуть обратно всё, что успел отобрать у того, кто уже считал это своим. Тон стал чуть суше, почти лекционный: — Зелье, которое ты выпила, стянуло твоё поле. Это было первым щитом. Ты вошла к нему не как распахнутое окно, а как маленькая, захлопнутая дверь. Он, конечно, всё равно попытался выломать, но… — Но… — она с трудом улыбнулась краем губ, — это заняло больше времени? — И оставило мне щели, — подтвердил он. — Пока он забирал одно, я успевал прятать другое. Он чуть кивнул. — Сейчас твоя магия завёрнута в несколько слоёв. Его жадности. Моих заклятий. И того самого кокона от зелья. Отсюда ощущение, что ты… зажата изнутри. — Прекрасно, — прошептала она. — Я всегда мечтала… стать начинкой для… чьих‑то экспериментов. Он смотрел на неё спокойно, но взгляд стал чуть мягче. — Если бы не зелье, — произнёс он предельно просто, — ты бы сейчас ничего не чувствовала. Ни тесноты. Ни холода. Ни меня. Он чуть пожал плечами. — Я полагаю, отсутствие всего этого было бы для тебя менее вдохновляющим. Она помолчала. Потом кивнула едва заметно. — Ладно, — выдавила Эйви. — Допустим… тут вы… не совсем чудовище. Он позволил себе почти незаметный вдох‑смешок. — Запишем это редкое признание, — отозвался он. — Пригодится, когда ты начнёшь перечислять мне грехи. Море за стеной продолжало размеренно гудеть. Эйви вдруг поймала себя на мысли, что пытается подстроить дыхание под его ритм. Раз… волна. Два… волна. — Магии… — тихо сказала она, — совсем… не чувствую. Слова давались медленней, но голова уже работала почти ясно. — Как будто… я пустая. — Это временно, — сказал Северус. — Коконы не вечны. Ни один щит не держится бесконечно, если его не подпитывать. Он чуть наклонил голову. — Но если ты сейчас начнёшь пытаться ломать изнутри то, что сшито, чтобы тебя держать, — мы оба очень быстро обнаружим, что у меня нет второго такого флакона и второго шанса. — Люблю, когда… мне прямо говорят, что я… хрупкий сосуд, — буркнула она. — Мотивирует. — Ты не хрупкий сосуд, — резко отозвался он. — Ты… слишком мощный источник в слишком молодой оболочке. В этом и проблема. Он перевёл дух. — Моё задание сейчас — сделать так, чтобы оболочка успела догнать содержимое. А не взорваться по пути. Она вскинула на него взгляд — усталый, злой, но цепкий. — А моё… задание? — спросила. — Раз уж вы так… любите формулировки. — Не умирать, — без тени иронии ответил он. — Ни из гордости, ни из упрямства, ни назло кому бы то ни было. Он кивнул в сторону окна. — Дышать. Есть, когда сможешь. Спать, когда получится. И помнить, что твоя смерть уже один раз отыграна. Ещё одного представления нам не нужно. Она закатила глаза так, как делала это в его кабинете, когда он в сотый раз повторял очевидное. — Раз уж вы… пообещали миру… мой труп, — хрипло усмехнулась она, — было бы обидно… подвести рекламную кампанию. — Вот и держи марку, — сухо сказал он. — Ты теперь официально покойница, которая должна вести себя лучше, чем большинство живых. Они замолчали. Море за стеной билось о камни, как большой, спокойный, упрямый зверь. Свеча на столике потрескивала, бросая неровные блики на его лицо и её руки. Внутри по‑прежнему стоял тот самый холод. Но к нему добавилось ещё одно ощущение — тонкое, трудноуловимое. Как если бы в глубине этого льда где‑то сохранялась точка тепла. Совсем маленькая. Досадно живая. — Профессор, — позвала она тихо, почти шёпотом. — Да? — Если я… выберусь… — она долго подбирала слово, — я буду… очень… очень… злой. На вас. Конкретно. За то, что как обычно не сказали мне, что за спектакль устроили со мной в главной роли. Уголок рта дёрнулся. — Обещаю… не разочаровать. Северус на секунду закрыл глаза. — Прекрасно, — произнёс он. — Мне привычно работать с твоим гневом. С твоей… смертью я бы справился хуже. Она всмотрелась в него, и на миг в голове вспыхнула почти чужая мысль: «Он выглядит так, будто тоже кого‑то похоронил». Но язык был слишком уставшим, чтобы произнести это вслух. — Засыпай, Эйвелин, — сказал он спустя паузу, в которой улеглись их слова. — Море справится с тем, чтобы шуметь за двоих. Голос стал чуть мягче, чем обычно на уроках: — Остальное подождёт. Глаза снова стали тяжёлыми. На этот раз не как камень, а как одеяло. Море за стеной считало волны. Внутренний счёт снова подхватил: вдох на четыре, выдох на шесть. Она проваливалась не в ту чёрную яму, в которой её выворачивали наизнанку, а в другую, более тихую. Где рядом сидит мужчина в чёрном, который сделал её мёртвой для одних, чтобы оставить живой для себя и ещё каких‑то не сказанных пока причин. Дом у моря дышал вместе с ними. Официально здесь прятали труп. Фактически — очень злую, очень упрямую живую девушку и человека, который взвалил на себя роскошь быть тому причиной.

***