Глава 65. «Алые розы»

***

Огневиски в хрустале пах не праздником, а похоронами, теми, что уже прошли, и теми, к которым ещё только готовились. Северус вышел из пламени так, будто это была просто очередная тень, в которую он вошёл и из которой вышел. Малфой‑Мэнор встретил его не привычной ледяной безупречностью, а тяжёлой, натянутой тишиной. Дом не просто молчал — он слушал собственную боль. Где‑то в глубине коридора шуршали эльфийские шаги. — Мистер Снейп, сэр, — Тобби возник почти сразу, прижимая к себе поднос так, будто тот был щитом. — Мастер Люциус… в большой гостиной. Тобби проводит, если вы… пожелаете, сэр. Голос дрожал. У эльфов не было подходящих слов, но дом, в котором они жили, говорил за них. Сейчас Малфой‑Мэнор гудел заглушённым горем, как рана, стянутая слишком тугим бинтом. Северус коротко кивнул. — Веди. Коридор казался длиннее, чем обычно. Портреты старых Блэков и Малфоев молчали, будто и у них закончились язвительные замечания. Даже мрамор под ногами не отзвучивал шаги — звук вяз в коврах, как в снегу. Тобби распахнул дверь гостиной и исчез, оставив его одного, как положено эльфу, знающему, где заканчивается его полномочия.

***

В каминном зале огонь горел слишком ярко для такого воздуха. Пламя нервно обвивало поленья, отбрасывая по стенам неровные блики. На низком столике стоял графин, в гранях которого огонь ломался янтарными вспышками. Рядом виднелся одинокий бокал. Люциус сидел в кресле не так, как сидят Малфои: осев, чуть наклонившись вперёд, опершись локтем о подлокотник. Свободная рука сжимала бокал так, будто это была последняя вещь, державшая его в этом мире. Серебряные волосы были забраны назад кое‑как, парой небрежных движений. Лицо казалось резче, как если бы с него стёрли последний тонкий слой светской маски. Огонь подчеркивал усталые тени под глазами и ломкую линию рта. Запах огневиски ударил в нос ещё на пороге — не праздничный, не домашний, а тот, которым приглушают внутренний крик. Сухой, жёсткий, с горькой нотой. — Вижу, ты решил вернуться к традиционной медицине, — негромко произнёс Северус. — Дешёвое и действенное обезболивающее. Плечи Люциуса вздрогнули. Не от слов, от самого факта, что в комнате появился ещё один живой человек. — Это… проще, чем подбирать себе новое проклятие, — хрипло ответил он. — И, в отличие от некоторых, ещё иногда действует. Он откинулся в кресло, пытаясь собрать вокруг себя остатки привычной осанки, как мантия, которая уже не даёт тепла, но всё ещё скрывает синяки. — Северус, — имя прозвучало глухо, чужим голосом. — Я… не уверен, должен ли я благодарить тебя за визит. Или… проклинать за то, что ты вообще можешь ходить по этому дому. — Ни того, ни другого не требуется, — сухо сказал Северус. — Благодарность мне в данном случае противопоказана, проклятие — бесполезно. Он перевёл взгляд на камин. — Я пришёл убедиться, что этот дом ещё держится. И те, кто в нём живут, — тоже. Люциус попытался усмехнуться. Уголок рта дёрнулся, но звук так и не родился. — Дом стоит, — кивнул он. — Мы… к сожалению, тоже. Он медленно поворачивал бокал в пальцах, наблюдая, как по стеклу тянется тонкая, маслянистая дорожка огневиски. — Был момент, — произнёс он почти ровно, — когда я подумал, что одному из нас… позволят… не справиться. Он усмехнулся, но уже без тени юмора. — Но милорд был в слишком благодушном настроении, чтобы раздавать… такие милости. Последнее слово звякнуло, как осколок. Северус едва заметно напрягся. — Он предпочитает живых свидетелей своих жестов, — тихо сказал он. — Трупы плохо аплодируют. Люциус вскинул на него взгляд. — Превосходная формулировка, — констатировал он. — Особенно, если помнить, что один из таких «жестов»… вынесли в твоём присутствии. Бокал чуть дрогнул. — И одна из этих рук, что выносили, — твоя. Слова легли в воздух тонким льдом. Подо льдом — тёмная, ледяная вода, в которую оба смотрели, но ни один не имел права нырнуть. Северус выдержал паузу. — Я не буду просить у тебя прощения, — сказал он спокойно. — Ты и так знаешь, почему. И я тоже. — Знаю, — коротко отозвался Люциус. — Слишком хорошо знаю, как это работает, чтобы роскошествовать наивностью. Но знание не отменяет… факта. Пальцы сжались вокруг бокала так, что тот жалобно скрипнул. — Это была… наша дочь, Северус. Не артефакт. Не носитель и не ресурс. Девочка, которую я однажды отдал. Которую мы… вернули. И которую в итоге всё равно… унесли. Он словно споткнулся. — Я пустил её в этот дом, — выговорил он медленно. — И, как оказалось, успел почувствовать за неё… ответственность. Для Люциуса Малфоя вслух сказать «ответственность» про собственного ребёнка — ту, которую он когда‑то подписал фактически приговором, — было почти признанием в смертном грехе. — Дети умирают не лучше артефактов, — тихо сказал Северус. — Только звучит это намного… омерзительнее. — Ты стал философом, — резко бросил Люциус. Потом выдохнул, и взгляд его потух. — Или просто давно слишком много хоронишь. В камине громко треснуло полено. На миг свет выхватил из тени тонкие морщины у его глаз — следы не смеха, а бессонных ночей. Северус перевёл тему, как меняют направление заклинания: — Где Нарцисса? — спросил он. — У входа её не было. Лицо Люциуса на секунду окаменело. — В саду, — отозвался он. — С самого утра. Он резко глотнул огневиски, будто хотел смыть из горла вкус её имени. На пару секунд закашлявшись. — В оранжерее. Там, где… она показывала ей розы. Он прикрыл глаза на мгновение. — Заперлась там. Сказала, чтобы её не беспокоили. Ни мне. Ни эльфам. Голос Люциуса стал ещё более жёстким и ломким: — Я… не нашёл в себе смелости спорить. Северус кивнул. — Безрассудство придётся взять на себя мне, — сказал он. — У тебя достаточно собственных… разрушений. Люциус горько усмехнулся. — О, у меня сейчас удивительно узкий круг обязанностей, — произнёс он. — Пить. Дышать. И изображать человека, который всё ещё хоть что‑то контролирует в этом доме. Он взглянул на бокал, как на жалкое подобие волшебной палочки. — И, разумеется, не позволять себе задавать вопросы тому, кто… вёл её по его коридорам. Северус не отступил, но и не пошёл в лоб. — Вопросы — роскошь, — негромко сказал он. — Особенно в доме, где за чужие мысли платят слишком дорого. Он поднялся. — Я загляну к тебе позже. Когда мы оба будем чуть… менее многословны. Люциус кивнул, не споря. Слова сегодня и правда были лишними валютами. Северус вышел, оставив позади треск дров и тихий звон стекла, когда бокал коснулся стола.

***

Оранжерея ночью и днём была словно двумя разными мирами. Сейчас она была не теплицей, а храмом. Стеклянный купол ловил холодный свет луны и рассыпал его по листьям и лепесткам серебряной пылью. Влажный воздух пах землёй, старыми зельями и терпким соком зелени. И кровью. Северус остановился у порога и на миг позволил себе просто смотреть. В глубине, на мраморной скамье, как в центре ритуального круга, сидела Нарцисса. Волосы были распущены, спадая тяжёлой, светлой волной по её плечам и спине. Домашняя мантия сбилась, подол впитал в себя землю, упавшие лепестки и тёмные пятна. Розы, которые она когда‑то показывала дочери — аккуратно подрезанные, выведенные, словно по линейке, сейчас были изуродованы. Ветви с обломанными головами, голые шипастые стебли, облетевшие листья. Нарцисса рвала их голыми руками. Пальцы, привыкшие к фарфору, к бокалам, к страницам книг и к детским волосам, теперь врезались в стебли с яростью, не знающей меры. Шипы безжалостно входили в кожу. Кровь стекала по ладоням и запястьям, скапливалась у ног, расплёскивалась по лепесткам. Белые и бледно‑розовые розы были исполосованы красным, так что казалось: это они кровоточат, а не кожа. Лунный свет делал всё это неправдоподобно красивым и оттого ещё более жестоким. В этом холодном сиянии Нарцисса напоминала не светскую леди, а фигуру со старинного гобелена — богиню кары, устроившую жертвоприношение в собственном саду. Она тянулась к очередному бутону, отламывала его одним резким движением, бросала под ноги. Мрамор усыпали лепестки, словно смятый шёлк. Северус шагнул вперёд. Камень под ногами шуршал лепестками, но Нарцисса не повернула головы. Казалось, она слышит только собственное дыхание и треск рвущихся ветвей. Он остановился рядом, задержал ладонь в воздухе, как перед тем, как коснуться раны, и всё‑таки опустил её ей на плечо. Пальцы ощутили под тканью каменную жёсткость мышц. — Нарцисса, — тихо сказал он. Она вздрогнула так, словно её ударили заклятием оглушения. Пальцы дернулись, шип глубже вошёл в кожу. Капля крови сорвалась, и тут же разбилась о белый лепесток. Медленно, с усилием, она повернула голову. Лицо было всё то же безупречное, к которому привык весь магический Лондон. Но глаза… В них горела лихорадка, густая, как дым. Краснота вокруг зрачков была не от недосыпа, а от того, что слёзы слишком долго стояли, не находя выхода. — Ты пришёл… — голос её сорвался и стал хриплым. — С чем, Северус? С поздравлениями? С соболезнованиями? С отчётом? Северус перевёл взгляд на её руки. Ладони и пальцы были в порезах, в тёмной, уже частично засохшей крови. Края рукавов пропитались красным. — Я пришёл, потому что ты ещё жива, — ответил он. — И пока это так, за тебя стоит драться. Он коротко провёл взглядом по осквернённым кустам. — Даже если ты сама выбрала для этой драки… розы. Она тихо усмехнулась. — Живы… — повторила почти шёпотом. — Всё… живо. Даже этот дом. Всё, кроме неё. Пальцы снова сомкнулись на стебле. — Я не хотела устраивать ей пустых похорон, — продолжила она, глядя куда‑то сквозь него. Голос стал чуть ниже, ровнее. — В этом доме уже было слишком много пустых гробов. С чёрными лентами. С именами, за которыми… ничего. Лепестки осыпались с очередного бутона. — Я хотела, чтобы хоть где‑то… было что‑то реальное. Она подняла руки, разглядывая кровь на ладонях. — Вот, — сказала она негромко. — Это… всё, что у меня от неё осталось. Мои розы, которые она трогала. И моя кровь, которая могла… быть её. Губы дрогнули. — Мать должна… первой платить. Он сжал её плечо чуть крепче. — Хватит, — сказал он, и в этом слове было не приказ, а просьба. Она вскинула на него взгляд, острый, как нож. — Тебе так легко говорить «хватит», — выдохнула она. — Ты… видел всё. Стоял там. Пальцы на стебле стиснулись. Шип вошёл глубже. — Ты сам вёл её по этим коридорам. Северус не отвёл глаз. — Да, — просто сказал он. — Я вёл. — Как ты… мог? — голос Нарциссы стал громче, почти звенящим. — Как ты мог взять мою девочку… — слова прорвались, как кровь через свежий шов, — и отдать ему? Мраморные плиты под ногами были уже не белыми, а пёстрыми, от лепестков и тёмных пятен. — Ты должен был… защищать её. Ты клялся, Северус. Мне. Нам. Ей — тоже. Любое его оправдание сейчас стало бы плевком. Он это понимал. Чтобы он не сказал сейчас, это звучало бы не как правда, а как самооправдание. Северус выбрал единственное верное на сейчас: молчание. Нарцисса отвернулась, слёзы, до сих пордержавшиеся на тонкой границе, наконец прорвали плотину. Они не хлынули истерикой, наоборот, стекали медленно, как если бы и они боялись нарушить этот хрупкий порядок её горя. — Беллатриса… рассказывала, — сказала она, глядя в темноту между кустами. — В красках. С восторгом. Как он… с ней. Как она кричала. Пальцы дрогнули, обломанная голова розы повисла на последних волокнах. — А ты был там. Она перевела на него взгляд. — Скажи мне честно: ты хотя бы… попытался? Хоть раз? Хоть на секунду — сделать так, чтобы она… умерла быстро? Северус вдохнул так, будто всё это время вдыхал пепел. — Я пытался… выдернуть у него из рук всё, что успею, — тихо ответил он. — Но я не настолько… всесилен, как ты иногда любишь себе представлять. Губы дёрнулись в тени усмешки. — И да. Я стоял там. Чтобы делать то, что не сделал бы никто из тех, кто… получил бы удовольствие. — Прекрасное утешение, — выдохнула она. — Моя дочь умерла… в «менее жестоких» руках. Смех, который у неё сорвался, был сухим, коротким, как треск ломающейся ветки. — Ты понимаешь, — продолжила Нарцисса уже тише, — что теперь каждый раз, когда я буду сюда входить… Она обвела взглядом розы, голые стебли, мрамор, усыпанный лепестками. — …я буду видеть не цветы. Я буду видеть, как ты ведёшь её по коридору. Как отпускаешь её плечо. Как он говорит что‑то… довольное. Она зажмурилась. — Каждый бутон здесь теперь — это её шаги к нему. Он закрыл глаза на секунду. — Да, — сказал он. — Понимаю. Нарцисса повернулась вновь, и на этот раз в её взгляде было уже не только обвинение, но и просьба: «Сделай так, чтобы хотя бы это имело смысл». — Я не могу… позволить себе видеть в тебе только его палача, — тихо произнесла она. — Я… слишком мало тех, на кого могу опереться, чтобы довольствоваться такой роскошью. Но и не видеть этого — уже невозможно. Ты… всегда будешь для меня тем, кто вёл её туда. Он принял этот удар. Без попыток смягчить. — Ненавидь, если нужно, — сказал он. — Это… честнее, чем делать вид, что ничего не было. Северус перевёл взгляд на её руки. Кровь всё ещё выступала из мелких порезов, наполняя воздух металлическим запахом. — Но сейчас необходимо … другое. Надо, чтобы ты перестала делать вид, что можешь заплатить за неё своей кровью до последней капли. Северус наклонился чуть ближе. — Раны нужно обработать. Иначе ты рискуешь устроить ещё одни похороны — уже свои. Причём весьма нелепые: от заражения в собственном саду. Её губы дрогнули. Абсурдность этой картины — Нарцисса Малфой, умирающая не от проклятий и не от Тёмного лорда, а от садовых шипов, вдруг вытащила её на поверхность. Она всхлипнула уже более по‑человечески. — Ты… чудовище, — сказала она. — Даже в трауре. Даже в моём. — И это, к сожалению, помогает, — ответил Северус. — Пока ты злишься — ты жива. Он ослабил хватку на её запястьях. — Пойдём в дом, Нарцисса. Эти похороны и так… слишком хорошо у тебя удались. Она медленно опустила взгляд на свои ладони, на растерзанные кусты и на мрамор, засыпанный лепестками, как смятым шёлком. — Ты же понимаешь, — сказала она уже тише, — что я всё равно буду хоронить её. В каждом углу этого дома. Глаза вновь блеснули. — В гостиной, где она сидела с книгой. В коридоре, где смеялась. В комнате, где спала, не зная, кто мы ей на самом деле. Она глубоко вдохнула, её голос стал ровнее и жёстче: — И каждый раз, когда ты будешь входить в этот дом, — тоже. — Я на это и рассчитываю, — без тени иронии ответил он. — Твоё горе — лучшая защита для неё. Он позволил себе сухой, почти незаметный выдох. — И худшее из возможных наказаний для меня. Они смотрели друг на друга. Между ними стояла девочка, которую он спрятал у моря, и девочка, которую они однажды отдали во дворец монстра. Одна и та же. Наконец Нарцисса кивнула. Уголок её губ задрожал в изломанной пародии на привычную улыбку. — Хорошо, — прошептала она. — Давай… хотя бы остановим кровь. Взгляд скользнул по изуродованным розам. — Их здесь… достаточно, чтобы хоронить кого угодно. Меня — в том числе. Но не сегодня. Он осторожно помог ей подняться. Ноги на мгновение не послушались, и она всем телом навалилась на его руку, не из доверия, скорее просто из физической необходимости. Тело её было холоднее, чем должно, но под кожей ещё жила та самая упрямая жизнь, которую он слишком хорошо знал по другим рукам, в другом доме, на другом берегу. Лепестки под их ногами шуршали, как маленькие мёртвые птицы. Луна скользила по стеклу купола, по голым, исцарапанным стеблям, по тёмным потёкам на мраморе. Малфой‑мэнор видел: сегодня его хозяйка хоронила не просто гостью и не просто «девочку, которую приютили». Она хоронила ребёнка, которого родила, отдала, снова приняла, и потеряла так, как привыкли терять только в их роду: поздно, больно и навсегда. Северус знал и другое: каждый её обломанный бутон, каждый порез на ладонях, каждый шёпот «моя девочка» был кирпичом в стене, за которой он прятал эту самую девочку в доме у моря. Именно поэтому он не имел права ни остановить эти похороны, ни признаться, кого на самом деле спасал, когда вёл Эйви к Тёмному лорду и уводил из‑под его руки.

***