Глава 82. «Первое дыхание после бури»

***

На исходе второго дня Северус всерьёз подумывал наслать на Люциуса парочку оглушающих заклинаний. Не то чтобы он не понимал причин. Причины были у всех — у тех, кто кричал в руинах Хогвартса, у тех, кто молчал в коридорах Св. Мунго, у тех, кто устало подписывал бумаги в Министерстве. Но у Люциуса эти причины приняли форму навязчивой идеи. Мало того, что он категорически отказывался покидать поместье дальше, чем на длину коридора от спальни Нарциссы, так ещё и притащил с десяток целителей, которые в один голос повторяли то, что ещё позавчера сказал сам Северус. Нарцисса спала. Не обычным сном, тем, что снимает усталость, не тем, после которого поправляют подушку и тянутся к чашке чая. Это был тяжёлый, глубокий, вязкий покой, похожий скорее на заколдованную паузу, чем на отдых. Магия медальона, вплетённая в её кровь, держала её на той стороне жизни, не позволяя скатиться дальше. Тело восстанавливалось. Сознание отдыхало где‑то очень далеко. И всё, что можно было сделать сейчас, — ждать. Казалось, это было единственной вещью, которую Люциус не мог вынести. Спальня Нарциссы была залита мягким, приглушённым светом. Тяжёлые шторы на окнах были приоткрыты ровно настолько, чтобы внутрь просачивалось тусклое, бесцветное послеполуденное сияние. На прикроватном столике стояли три флакона — зелёный, синий и бледно‑золотистый, рядом аккуратно сложенные салфетки и пара книг, которые так никто ещё и не открыл. Нарцисса лежала на широкой кровати, словно статуя: светлые волосы, сливающиеся с кроватью, медальон, спокойно поблёскивающий у неё на груди. Лицо её было слишком бледным, но черты казались расслабленными. Казалось, она действительно просто спит. Если бы не зачарованное тонкое перо, мерно выписывающее плавную линию на парящем листе рядом с изголовьем. Люциус сидел в кресле у кровати, которое за последние два дня стало продолжением его самого. Мантия его, когда‑то безупречно выглаженная, теперь была помята, галстук ослаблен, а волосы растрёпаны. Он то поднимался, делая по комнате нервный круг, то снова опускался на край кресла, ловя взглядом любое изменение в лице жены. Каждый вздох Нарциссы он подмечал, как заклинание. Каждый лёгкий, почти неощутимый толчок медальона отзывался в нём, будто его собственное сердце пропускало удар. — Её дыхание стало… медленнее, — сказал он в третий раз за последние пятнадцать минут. Северус, стоявший у подоконника со сложенными на груди руками, даже не повернул головы. — Оно стало ровнее, — поправил он. — Что, в отличие от твоих нервных припадков, является признаком восстановления, а не катастрофы. Люциус бросил на него раздражённый взгляд. — Ты уверен, что это… — он запнулся, подбирая слово, — нормально? — Нет, Люциус, — сухо отозвался Северус. — Я два дня подряд лгу тебе и целителям исключительно ради развлечения. Он оттолкнулся от подоконника и подошёл ближе, наклонившись к Нарциссе. Провёл палочкой вдоль её руки, задержал на медальоне. Тот мягко вспыхнул, отреагировав на знакомую магию. — Пульс стабилен, — констатировал он. — Чаровые показатели — в пределах нормы для спящего под тяжёлой магической нагрузкой. Медальон перестал работать в аварийном режиме и перешёл в поддерживающий. Он выпрямился и холодно посмотрел на целителя в тёмно‑голубой мантии, который робко прижимал к себе папку с записями. — И вы сейчас скажете то же самое, — добавил Северус. Целитель кашлянул. — Да, — осторожно произнёс он. — Состояние стабилизировалось. Организм входит в фазу глубокой регенерации. Магия крови выполняет значительную часть работы. Сейчас… всё, что мы можем сделать, — не мешать. Он бросил быстрый взгляд на Люциуса и торопливо добавил: — Но мы, разумеется, будем рядом, если что‑то изменится. — Вы уже два дня рядом, — заметил Северус. — И за это время единственное, что изменилось, — это количество ваших записей. Целитель смущённо уставился в пол. — Я… — начал он. — Вы свободны, — отрезал Северус. — Все. Он окинул комнату взглядом, в котором не было ни капли почтения к собравшимся. — Если произойдёт что‑то критичное, — добавил он, — я позову. А до тех пор вы только мешаете мне экономить кислород в этой комнате. Пара целителей обменялись растерянными взглядами, но всё же потянулись к двери. Люциус, казалось, хотел возразить, но промолчал, взгляд его был прикован к лицу жены. Когда последний целитель вышел и дверь мягко закрылась, в комнате стало намного тише. Пары зелий на столике тихо переливались в пузырьках, стрелка зачарованных часов у стены лениво переползала по циферблату. Северус вздохнул и присел на край подножия кровати, опираясь ладонями о край матраса. — В десятый раз повторяю, — произнёс он, — она спит. Глубоко. Противно спокойно. Ей нужно время, чтобы тело догнало то, что сделала магия. — А если… — начал Люциус. — Нет, — оборвал его Северус. — Не сейчас. Не при таких показателях. И не при таком количестве надзора. Он замолчал, глядя на Нарциссу. Линия её шеи, лёгкая тень под скулами, полуприкрытые ресницы — всё было до боли живым. Слишком живым, чтобы говорить о смерти. Северус поймал себя на мысли, что за последние двое суток видел здесь больше проявлений чувства, чем за все предыдущие годы. Люциус, который не отходил от постели. Драко, который приходил сменить отца лишь на пару часов и всё это время сидел, сжавшись на стуле, как мальчишка, боящийся, что, стоит ему выйти, случится непоправимое. Эйви, которая заходила тише всех, почти крадучись, будто боялась спугнуть этот хрупкий покой. Иногда Северус задумывался, где ещё он видел подобную любовь. Любовь, слегка нездоровую с его точки зрения. Помешанную на объекте, слепую к миру вокруг, готовую пожертвовать всем ради одного дыхания. Любовь, от которой разрушали себя и других, и всё равно шли на это, снова и снова. Он знал ответ. Но признаться себе в этом до конца всё ещё было непросто.

***

Драко сидел на подоконнике, повернувшись к комнате. Локти лежали на коленях, а его пальцы были переплетены в замок. Взгляд был прикован к матери, но мысли явно витали далеко. — Она всегда так спит? — тихо спросил он, будто боялся потревожить молчание. — Если бы, — пробормотал Северус. — Ты бы с детства знал, что такое здоровый режим дня. Люциус бросил на него взгляд, в котором мелькнуло подобие усмешки. — Я плохо сплю, — заметил он, не отводя взгляда от Нарциссы. — Всю жизнь. А она… последнее время, вообще не спала. Даже когда… Он осёкся. Северус коротко кивнул. Да, он помнил. Помнил ту Нарциссу, которая засыпала в кресле в гостиной Мэнора, поджав ноги, с книгой на коленях, не слыша ни шагов, ни шёпота, буквально падая от изнеможения. Помнил, как тогда, в другие войны, она так же спала, не зная, вернётся ли её муж живым. И всё равно веря, что да. И сейчас та же слепая, помешанная вера отражалась в глазах Люциуса, только теперь объектом её был не чёрный маг, а бледная женщина на кровати. — Северус, — вдруг сказал Люциус, отрываясь от созерцания. — Ты уверен, что… она не страдает? Северус закатил глаза к потолку. — В таком состоянии нервные окончания приглушены, — терпеливо объяснил он в сотый раз. — Сознание — в глубокой фазе. Если тебе от этого легче: нет, она не чувствует ни боли, ни страха. Он сделал паузу. — Единственный, кто здесь явно страдает, — это ты. И, возможно, я, вынужденный повторять одно и то же. Люциус чуть сжал губы, но не ответил. Когда дверь приоткрылась в очередной раз, в комнату проник полосой более яркий свет. Эйви просунулась внутрь сначала всем вниманием, а уже потом плечом и телом. Она была в простой тёмной мантии, волосы собраны в небрежный хвост, под глазами — тени, которые даже никакое зелье не скрывало. Она и не пыталась. Но глаза… глаза были живыми. Как только они перенеслись в поместье, и, Северус наконец оторвался от исцеления Нарциссы, он лично залечил каждый её порез. Эйви понадобилось лишь пара капель экстракта бадьяна и пару взмахов его палочки. Она скользнула взглядом по матери, по медальону, поняла, что ничего не изменилось, и только после этого посмотрела на троих мужчин. — Можно? — спросила она негромко, хотя уже вошла. — Если ты собираешься добавить ещё одного нервного родственника к этой картине, — сказал Северус, — я настоятельно рекомендую сначала принять успокоительное. Она усмехнулась и, на удивление мягко, закрыла за собой дверь. — Я вовремя, — произнесла Эйви, подходя ближе. — Как смотрю, семейный кружок «Молчаливое страдание» уже в полном составе. Драко фыркнул, но уголок губ всё же дрогнул. Люциус промолчал, сжимая пальцы Нарциссы. Эйви остановилась рядом с Северусом и, чуть склонив голову, посмотрела на мать. Её лицо смягчилось. — Она… красивая, когда спит, — тихо сказала она. — Как будто всё это… — она неопределённо махнула рукой, обозначая и войну, и раны, и кровь, — никогда не происходило. — Не обольщайся, — ответил Северус. — Как только проснётся, первой твоей репликой будет: «мама, не пытайся вставать», а второй — «мы в порядке, честно». Эйви улыбнулась и перевела взгляд на него. — Да, — задумчиво протянула она. — Мне явно досталась семья параноиков. Она посмотрела на Люциуса и Драко, сидящих по разные стороны кровати, с одинаково напряжёнными лицами. — Один собирается убить каждого, кто скажет лишнее слово, — продолжила она. — Второй готов вцепиться зубами в любого, кто приблизится к кровати. Она ткнула Северуса пальцем в локоть. — Третий два дня подряд спит по два часа и гоняет целителей, как студентов первого курса. Северус скосил на неё взгляд. — Если уж мне досталась семья параноиков, — продолжила Эйви, — то хотя бы честных. В своей паранойе. Северус задумчиво уставился на неё. В этой фразе было больше принятия, чем во всех её попытках шутить за последние дни.

***

В какой‑то момент даже его терпение лопнуло. Люциус, казалось, вообще не замечал ни времени, ни людей вокруг. Он отвечал на вопросы машинально, вставал только затем, чтобы походить по комнате, потом снова возвращался на своё место у кровати. Любая попытка вывести его за пределы спальни воспринималась, как личное оскорбление. Когда очередной домовой эльф робко сообщил, что в гостиной ждут представители Министерства с парой неотложных вопросов, Люциус даже не обернулся. — Скажи им, что им придётся подождать, — холодно сказал он. — Или прийти в другой день. — Люциус, — Северус выпрямился. — На минуту. — Если ты снова собираешься сказать мне, что всё под контролем, — отрезал тот, — то мы уже проходили это. — Нет, — спокойно ответил Северус. — Я собираюсь сказать, что если ты и дальше будешь вести себя как человек, потерявший всякий контакт с реальностью, в азкабан отправишься не через год и не после долгого разбирательства, а гораздо раньше. Это подействовало. Люциус резко обернулся. — Меня сейчас абсолютно не волнует азкабан, — произнёс он. — Меня волнует моя жена. — А меня волнует, — процедил Северус, — чтобы к моменту, когда твоя жена проснётся, её муж не оказался недоступен по причинам, связанным с поцелуем дементора. Он подошёл ближе, и встал так, чтобы Люциус был вынужден смотреть ему в глаза. — Посмотри на меня, — сказал он тихо. Люциус, с усилием, но послушался. — Суды начнутся не «когда‑нибудь потом», — продолжил Северус. — А очень скоро. Министерство уже рыскает по домам тех, кто хоть как‑то был связан с Лордом. Да, война только что закончилась. Да, все устали. Но именно сейчас решается, кто из бывших Пожирателей выйдет сухим из воды, а кто — нет. Он выдержал паузу. — Я, — сказал Северус, — нахожусь в относительно спокойном положении. Не только потому, что всем чудом удалось не умереть. Уголок его губ дёрнулся. — Дамблдор очень редко вмешивается в дела официально, но, когда вмешивается, делает это эффективно. Если ему придётся подтвердить факт моей работы на Орден — он это сделает. Поттер, к моему бесконечному удивлению, тоже не торопится объявлять меня убийцей. Он чуть вскинул бровь. — Так что да, я относительно спокоен. — А я? — глухо спросил Люциус. Северус пожал плечами. — А ты — нет, — честно ответил он. — У тебя — длинный список подвигов. У тебя — репутация. У тебя — достаточное количество людей, которые с радостью укажут на тебя пальцем, чтобы снять часть вины с себя. Он на секунду перевёл взгляд на спящую Нарциссу. — И у тебя, — добавил он, — жена, которая будет крайне недовольна, если проснётся, а мужа рядом не окажется. Люциус сжал губы так, что побелели костяшки пальцев на подлокотнике кресла. — Я не могу её оставить, — прошептал он. — Можешь, — спокойно возразил Северус. — И оставишь. На час. На два. На столько, сколько потребуется, чтобы ты снова вспомнил, как звучит слово «ответственность» в контексте не только семьи, но и того, что ты натворил. Он обернулся к Драко: — Ты сможешь посидеть с матерью один? — Смогу, — ответил Драко мгновенно, даже слишком быстро. — Конечно. — Хорошо, — кивнул Северус. — Значит, мир не рухнет, пока твоего отца не будет в радиусе трёх метров от кровати. Он снова повернулся к Люциусу. — Встань, — приказал он. — Пойдём. — Куда? — глухо. — В кабинет, — ответил Северус. — Там, где ты будешь смотреть правде в лицо, а не в подушку.

***

Кабинет Люциуса всё ещё выглядел так, словно война никогда туда не доходила. Полированные панели на стенах, тяжёлый стол, идеально ровные стопки пергаментов, буфет с хрустальными бокалами. Только одна деталь выдавала хаос снаружи, шторы были распахнуты настежь, и через огромное окно был виден по прежнему мертвый сад. Люциус остановился посреди комнаты, словно не зная, куда себя деть, если рядом нет кровати Нарциссы. Северус бесцеремонно прошёл к столу, опёрся костяшками пальцев о гладкую поверхность. — Итак, — начал он, — давай разложим по полочкам. — Я в состоянии сам разложить… — начал Люциус. — Нет, — перебил его Северус. — Ты в состоянии два дня подряд считать вздохи жены. Это, безусловно, трогательно, но совершенно бесполезно с точки зрения предстоящих юридических процедур. Он поднял взгляд. — Слушай внимательно, — чётко произнёс он. — У тебя есть несколько преимуществ. Первое — ты дважды помогал Ордену, пусть и неофициально. Второе — ты не участвовал в последнем штурме Хогвартса на стороне Лорда. Третье — у тебя есть люди, которые могут это подтвердить. — Кто? — спросил Люциус. — Ты? — Я, — кивнул Северус. — И не только. Он чуть прищурился. — Например, твоя дочь. Люциус на секунду растерялся. — Эйвелин… — он произнёс имя осторожно, будто пробовал его на вкус. — После всего, что я… После того, как я… — После всего, что ты сделал, — спокойно подтвердил Северус. — И после всего, что ты не сделал. Она всё равно может сказать, что видела тебя не на стороне Лорда в финальной битве. Что ты помогал уничтожить Беллатрису. Что ты спасал жизни, а не отнимал их. А ещё, — добавил он, — она может сказать, что ты — её отец. И что она не считает, будто единственное, чего ты заслуживаешь, — это Азкабан. Люциус отвёл взгляд. Пальцы его нервно сжали спинку стула. — И ты правда думаешь, — глухо спросил он, — что чьё‑то слово… изменит всё, что я сделал раньше? — Нет, — честно ответил Северус. — Не изменит. Но в нынешних обстоятельствах имеет значение любой камень на чаше весов. Он сел, наконец, сам, откинувшись в кресле. — Не строй иллюзий, Люциус, — продолжил Северус. — Тебе не дадут пройти безнаказанно. Но есть разница между пожизненным сроком и условным приговором. Между поцелуем дементора и конфискацией части имущества. Между тем, чтобы никогда больше не увидеть свою жену в сознании, и тем, чтобы, возможно, ещё успеть надоесть ей своими идиотскими монологами. Он позволил себе еле заметную усмешку. — Ты всё ещё способен влиять на эту разницу, — произнёс Северус. — Если перестанешь сидеть у кровати, как привидение, и начнёшь действовать. Люциус медленно опустился на стул напротив. — Я… не знаю, с чего начать, — признался он. Это было, пожалуй, самым честным, что он говорил за последние дни. — Начни, — сказал Северус, — с разговора с ней. — Она не… — Люциус запнулся. — Не с Нарциссой, — пояснил Северус. — С Эйви. Он переплёл пальцы на столе. — Ты можешь продолжать игнорировать её, как делал до сих пор, — произнёс он. — Можешь пытаться делать вид, что у тебя только один ребёнок. Но это будет не только моральной глупостью, Люциус. Это будет процессуальной глупостью. — Процессуальной, — повторил тот с кривой усмешкой. — Мы уже дошли до этого уровня? — Она — твоя дочь, — сказал Северус. — Законно признанная или ещё нет — другое дело. Но это можно оформить. И да, её слова могут добавить тебе несколько очков в глазах тех, кто будет тебя судить. Он прищурился чуть внимательнее. — И, возможно, — добавил Северус, — это будет не единственная причина, по которой тебе стоит с ней поговорить. Люциус долго молчал. За окнами медленно садилось солнце, окрашивая обгоревшие стены тёплым золотистым светом. В кабинете запах бумаги и чернил смешался с лёгким ароматом дыма с улицы. — Она… ненавидит меня, — наконец сказал он. — Не настолько, как ты этого заслуживаешь, — ответил Северус. — И это твой шанс. Он поднялся. — У тебя есть выбор, — произнёс он. — Либо ты сидишь у постели Нарциссы, пока Министерство пишет приговор без твоего участия. Либо ты встаёшь, разговариваешь с теми, с кем нужно, и встречаешь её пробуждение не как человек, который всё потерял, а как человек, который хотя бы попытался. Он направился к двери, уже взявшись за ручку, но задержался. — Ах да, — обернулся Северус. — И ещё одно. Люциус поднял взгляд. — Если ты сейчас опять скажешь, что всё под контролем… — начал он. — Я скажу, — перебил его Северус, — что если ты в ближайшие сутки не приведёшь себя в человеческий вид, Нарцисса, проснувшись, единственное, что тебе скажет — это чтобы ты убрался от её постели, пока не перестанешь выглядеть, как сущий кошмар. На секунду в глазах Люциуса мелькнул тот самый, прежний, высокомерный блеск. Почти сразу сменился усталой, но настоящей усмешкой. — Это… звучит прямо как она, — признал он. — Именно, — кивнул Северус. — Так что ради её же спокойствия — приведешь себя в порядок, сменишь мантию, поговоришь с дочерью и, возможно, хотя бы притворишься, что у тебя есть план. Он вышел, оставив Люциуса одного в тишине кабинета, где запах чернил и дыма вдруг показался тому менее удушающим.

***

Эйви была в своей комнате. Вернее, в той, в которой жила тот самый месяц ещё до того, как успела стать для всех трупом. Тогда здесь было временным убежищем: чужие стены, чужая кровать, чужие окна, через которые она смотрела на чужой сад и пыталась понять, как втиснуться в это новое между прошлой жизнью и посмертной. Сейчас комната казалась почти знакомой. На стуле у окна висела её мантия в которой она прошла через битву, теперь выстиранная и аккуратно развешенная домовыми эльфами. После окончания битвы у неё не было времени ни на раздумья, ни на разговоры. Люциус и Драко были заняты Нарциссой, и это было единственно правильным. Эйви в первый день тоже не отходила от матери ни на шаг, пока Северус не настоял, что ей нужно спать не меньше, чем остальным. Даже он сам,которого Люциус почти силой удерживал в поместье «на случай, если что‑то пойдёт не так», не спешил заводить серьёзных разговоров. Всё произошедшее до сих пор не укладывалось в голове. На осознание требовалось время. Война, крики, кровь, падение Тёмного Лорда, признания, Нарцисса, шагнувшая под заклинание, медальон, золотой свет, Люциус, бившийся насмерть с Беллатрисой… Всё это пока существовало как набор отдельных картинок, вспышек. Цельный смысл ещё не сложился. Сейчас здесь было тише всего. За окном сад медленно погружался в сумерки. Небо пролилось размытым серым, ветви деревьев качались, обведённые оранжевым светом фонарей. В комнате пахло чистым бельём, травяным чаем и чем‑то ещё, лёгким оттенком больничного зелья, который тянулся из коридора. Лёгкий, чуть неуверенный стук выдернул её из размышлений. Стук был явно не домового эльфа и не Драко, которые давно уже не церемонились с дверьми. Эйви подняла голову. — Войдите, — сказала она после короткой паузы. Дверь приоткрылась. Люциус появился в проёме, как человек, случайно зашедший не в тот зал собственного дома. Внешне он уже напоминал прежнего себя: свежее чёрное одеяние, галстук снова затянут, волосы собраны в привычный, безупречный хвост. Только в лице мелькало то, чего раньше не было видно: усталость, прожилки бессонных ночей и какая‑то настороженность. Он закрыл за собой дверь, оставив маленькую щель, будто и сам оставлял себе путь к отступлению. — Можно? — спросил он, хотя уже вошёл. Эйви чуть напряглась, но кивнула. — Конечно… — она запнулась, — проходите, мистер Малфой. Он едва заметно поморщился. — Не нужно, — тихо сказал Люциус. — Пожалуйста. Она заморгала. — Как… тогда? — осторожно спросила Эйви, чувствуя, как язык сам норовит споткнуться о привычные формы вежливости. Он сделал пару шагов вперёд, остановился на расстоянии пары метров. Ближе к свету из окна, но не вплотную. — Я бы предпочёл, — произнёс Люциус медленно, словно подбирая каждое слово, — чтобы ты не обращалась ко мне на «вы». Пальцы Эйви сильнее сжали брошь. — Я… — она вздохнула, — не знаю, как иначе. Люциус звучит… странно. Мистер Малфой — ещё хуже. Губы дёрнулись в попытке улыбки. — Я только начинаю привыкать к тому, что слово «мама» — это про неё, — кивнула она куда‑то вверх, туда, где над ними была спальня Нарциссы. — С отцами у меня… отдельная категория кошмаров. Люциус осторожно кивнул. — Это справедливо, — тихо произнёс он. — Я и сам… ещё не до конца понимаю, какое право имею на то, чтобы просить у тебя что‑то… подобное. Он отвёл взгляд к окну. — Но «мистер Малфой», — добавил он, — делает вид, будто между нами никогда ничего не было. Даже ошибки. Эйви какое‑то время молчала. — Можно, — сказала она наконец, — я пока… обойдусь без обращения? Пока не пойму, как… правильно. Люциус, к её удивлению, снова кивнул с облегчением. — Можно, — согласился он. — И, прошу, без «мистер Малфой». Это… держит нас на расстоянии, которого, боюсь, у нас и так было слишком много. Он опустился в кресло у камина, повернув его чуть к окну, чтобы видеть её, но не нависать. Получился странный угол: не совсем допрос, но и не совсем семейная беседа. Некоторое время они просто сидели в тишине. Где‑то в коридоре мягко шуршали шаги эльфа. В каминах трещали поленья, тихо шуршали листья за окном. Эйви перекатывала брошь между пальцами, чтобы занять руки. — Я… — начал Люциус и осёкся. Вид у него был такой, будто любые выученные речи выдуло из головы вместе с дымом, когда рушились стены Хогвартса. — Если ты ждёшь, — тихо сказала Эйви, — что я сразу скажу тебе, что всё нормально, ты всё делал правильно и я ничего не помню… этого не будет. В его глазах странным образом отразилось облегчение. — И слава Мерлину, — хрипло ответил он. — Лжи во благо я наслушался достаточно. Особенно своей собственной. Он опустил взгляд на руки. — Я очень… плохо умею говорить, когда мне не выдали сценарий, — признался Люциус. — Всю жизнь мне объясняли, что правильно: где кланяться, где грозить, где молчать. Никто не учил меня разговаривать с дочерью, которую я… отдал. Эйви опустила глаза на брошь, сжимая его так, что костяшки побелели. — Меня тоже никто не учил, — наконец сказала она. — Я не знаю, как разговаривать с отцом, которого не было. Который сначала был… чужим человеком, потом чудовищем, а потом просто человеком, с которым мне внезапно пришлось делить настоящую фамилию. Она подняла взгляд. — Тогда, в Мэноре, — напомнила она, — ты смотрел на меня так, будто я… ошибка. Когда я жила здесь, ты никогда не говорил со мной. Он выдержал её взгляд. — Тогда, — произнёс Люциус, — я видел… угрозу. Угроза нашему положению, нашим планам, привычному миру. Девочку, которая могла всё разрушить одним своим существованием, и мою… слабость, о которой я не хотел знать. Он криво усмехнулся. — Легче было назвать тебя чужой, чем признать, что я позволил другим решать, жить тебе или нет. Эйви вслушивалась внимательно в каждое слово, не перебивая. — Я был трусом, — сказал он. — И эгоистом. Я выбрал страх вместо тебя. Он поднял глаза. — Если тебе когда‑нибудь нужно будет услышать это вслух ещё раз, — добавил Люциус, — я скажу сам. Не жду, что эти слова что‑то исправят. Но они хотя бы будут честными. Она чуть кивнула. Внутри было всё ещё больно, но тяжесть этих признаний ложилась правильно, не сахарной глазурью поверх гнили, а как грубая, но настоящая правда. — Ты отдал меня, — спокойно повторила Эйви. — Ты позволил ей отдать. Не зная, что будет дальше. Она не спрашивала почему, ответ был и так очевиден, хотя и не оправдывал. Люциус на секунду закрыл глаза. — Я знал только одно, — произнёс он медленно. — Что в тот момент ты умирала. Он сжал подлокотники так, что побелели костяшки. — Родовые целители сказали, что мы ничего не можем сделать. Что твое тело не выдерживает, что наша магия ломает тебя изнутри. И тут появился он. Джордан. Слово прозвучало с горечью и стыдом одновременно. — Он предложил… сделку, — продолжил Люциус. — Он мог спасти тебя. Вшить часть своей силы в твой магический источник, закрыть трещины. Но ценой было то, что ты… станешь его. Его ребёнком. Его тенью. Он горько улыбнулся. — Я согласился, — сказал он. — Потому что между «умрёт сейчас» и «будет жить, но… не с нами», я выбрал второе. Я убедил себя, что это… благородная жертва. Он посмотрел ей в глаза. — На самом деле я был просто напуганным мужчиной, который не выдержал вида собственной умирающей дочери. Эйви почувствовала, как внутри что‑то дёрнулось. Она не знала всю историю, и слышать, как человек, стоявший тогда у её колыбели, признаётся в своём выборе было одновременно и ужасно и до боли необходимо. — А потом, — тихо добавил Люциус, — я так долго делал вид, что тебя нет, что сам почти в это поверил. Это было… проще, чем признать, что я отдал ребёнка и продолжил жить, как будто ничего не случилось. Она смотрела на него, и в глазах было уже не только обвинение, но и понимание масштаба его собственной ненависти к себе. — Я ненавидела тебя, — сказала Эйви. — Долго. Не зная имени. Ненавидела… образ. Того, кто позволил этому случиться, и того человека, которым ты являлся. Она вдохнула глубже. — Потом… я увидела, как ты сидишь рядом с ней. Как ты смотришь на Драко. И стала ненавидеть ещё сильнее. Потому что решила, что для меня такого взгляда никогда не будет. — Я… не умею просить прощения, — повторил Люциус. — Но умею признавать приговор. И принять, что ты будешь злиться на меня ещё очень долго, возможно, до конца моих дней. Он поднял глаза. — Я не прошу тебя всё забыть, — сказал он. — Я прошу… дать мне шанс хотя бы не усугубить. Повисла тишина. Где‑то в коридоре скрипнула лестница. Дом, казалось, прислушивался так же внимательно, как и они. — Я… не знаю, получится ли у меня когда‑нибудь сказать тебе, что я прощаю, — честно произнесла Эйви. — Но я уже не могу сказать, что мне всё равно. Это хуже, чем ненавидеть, знаешь? Он слабо усмехнулся. — Возможно, это… и есть первый шаг, — ответил он. — Туда, где люди перестают быть только чёрными или только белыми. Но… есть ещё одна причина, по которой я пришёл, — наконец сказал он, чуть откинувшись в кресле. Она приподняла бровь. — Я думала, ты уже назвал главную, — заметила Эйви. — Гигантское чувство вины. — Оно… всегда идёт фоном, — сухо согласился он. — Но есть ещё… проза. Он вздохнул. — Очень скоро начнутся суды, — прямо произнёс Люциус. — Процессы. Покаяния, показательные и не очень. Кто‑то попытается спрятаться, кто‑то договориться. Люциус посмотрел прямо на неё. — Меня тоже будут судить. — Я знаю, — кивнула Эйви. — Я не настолько наивна, чтобы думать, будто всё забудут. — Не забудут, — подтвердил он. — У меня слишком длинный список заслуг. Слишком много лет в маске и слишком много свидетелей. Он сжал пальцы. — Но у меня есть… кое‑что. И кое‑кто. Те, кто могут сказать, что я… хотя бы в конце начал делать что‑то иначе. Эйви чуть наклонила голову. — Ты говоришь… — медленно произнесла она, — о Северусе, о Драко, и… обо мне? — Да, — спокойно ответил он. — О тебе. Люциус давно отступил от привычного высокомерия, каждая фраза давалась для него непривычно честно. — Моё положение лучше, чем могло бы быть, — продолжил Люциус. — Я не стоял рядом с Лордом в Хогвартсе. Не бился под его знамёнами в последнюю ночь. Я стоял во дворе и… убивал Беллатрису, — сухо добавил он. — Это, вероятно, оценят особенно. Эйви прищурилась. — Ты действительно думаешь, что твой вклад начался только там? — спросила она. — Я помню, как ты встал между ней и нами в монастыре, да, ты оставил меня, но не позволил ей добить меня, ты отпустил меня тогда, хотя мог не сделать этого. Люциус молча принял это, не пытаясь приписать себе заслуг. — Всё это… будет звучать иначе, если это скажу я, — продолжил он. — Или Северус. Мы — люди с запятнанной репутацией. Нас можно объявить лжецами, соучастниками, кем угодно. Он поднял взгляд. — Но если это скажешь ты… — он сделал акцент, — девочка, которая воевала за Хогвартс. Которую эти люди уже считают своей. Которую Джордан растил как свою. Которую пытались сделать оружием Тёмного Лорда, и которая не стала им. Он перевёл дыхание. — Если ты скажешь, что я для тебя… не пустое место, — негромко договорил Люциус, — это может оказаться весомее, чем все мои оправдания. Эйви несколько секунд молча переваривала эти слова в голове. — Ты боишься, что я скажу обратное, — спокойно заметила она. — Что ты для меня никто. Он не стал отрицать. — Да, — признался он. — Азкабан… это одна боль. Он чуть усмехнулся. — А услышать от собственного ребёнка, что ты для неё пустое место, уже совсем другая. — Я не скажу, что ты для меня никто, — медленно произнесла Эйви. — Даже если часть меня очень этого хочет. Ты — мой отец. Мне это не нравится. Тебе, подозреваю, тоже было бы проще, если бы я осталась далёкой легендой. Но это… так. Она пожала плечами. — И я не хочу, чтобы мама проснулась, а тебя уже нет. Как бы логично это ни звучало с точки зрения… кармы. Люциус совсем чуть‑чуть улыбнулся, впервые по‑настоящему. — Это… больше, чем я ожидал, — сказал он. — Я рассчитывал максимум на молчаливое воздержание от комментариев. — Не обольщайся, — отрезала она. — Я не собираюсь говорить, что ты святой. Я скажу правду. Эйви загибала пальцы. — Что я видела тебя в Мэноре. Что видела твой выбор. Что видела тебя во дворе, против Беллатрисы. Что ты спас мне жизнь. Что ты… был не на его стороне в ту ночь. Люциус закрыл глаза на долю секунды, словно ощутил, как воздух стал чуть легче. — Этого достаточно, — тихо ответил он. — Остальное… я отработаю сам. Он встал, готовясь уйти, но потом словно вспомнил что‑то ещё, задержался у спинки кресла. — Есть ещё одна… вещь, — произнёс он. — Которая не про суды. Эйви вопросительно приподняла бровь. — Я… — он поискал слова, — боюсь, что как только всё это закончится, ты… уйдёшь. Исчезнешь. Как тогда. И в этот раз уже не вернёшься. Она какое‑то время молчала. — Я не знаю, останусь ли я жить здесь, — честно сказала она. — У меня есть Хогвартс. Есть те, кто… тоже семья. Не по крови, но по всему остальному. Глаза чуть смягчились. — Но я знаю, что больше не хочу исчезать молча, — добавила она. — Ни для неё, ни для Драко, ни для тебя. Слишком много усилий приложено, чтобы вытащить меня с того света, чтобы я снова с него… свалилась без предупреждения. Он хрипло, но искренне усмехнулся. — Это звучит… обнадёживающе, — признал Люциус. — Даже если по‑малфоевски пугающе. Он сделал шаг к двери, положил руку на ручку, но не нажал. — Эйвелин… — позвал он. Она подняла взгляд. — Если… когда‑нибудь, — он проглотил сухость в горле, — ты решишь называть меня… иначе, чем сейчас, — не из вежливости, а… по своему выбору… Он чуть улыбнулся. — Я… не буду возражать. И не убегу. Она смотрела на него несколько долгих секунд. Где‑то в глубине появилось ощущение, странное и новое: будто у неё в руках только что оказался хрупкий, но важный предмет. Не готовый ответ, а возможность подумать об этом когда-нибудь в будущем. — Посмотрим, — тихо сказала Эйви. — Мне нужно время. Много времени. Но, думаю, держаться за «мистер Малфой» я уже не смогу, — добавила она. — Слишком… тесно ему стало. На его лице появилось что‑то очень похожее на облегчённую улыбку. — Для начала этого… более чем достаточно, — сказал он, — Если что‑то понадобится, — начал Люциус, — ты знаешь, где я. — У её кровати, — подсказала она. — У её кровати, — подтвердил он. — Но… обещаю иногда появляться и здесь. Дверь за ним почти неслышно закрыла. Эйви осталась сидеть на кровати, с брошью в ладони и лёгкой дрожью в пальцах. В комнате по‑прежнему пахло чаем и чистым бельём. За окном качались ветви, и дом учился жить заново, без того холодного, чужого шёпота, который так долго звучал в его стенах.