Глава 83. «Новые ростки»

***

Люди из Министерства всё чаще появлялись в поместье. Сперва осторожно, почти почтительно, потом всё увереннее. Они приносили пергаменты, списки, протоколы допросов, задавали одни и те же вопросы разными словами: кто был, где стоял, что делал, кого видел. Люциус отвечал. Он одевался в свои лучшие мантии, тщательно приглаживал волосы, надевал маску спокойного достоинства — ту самую, которую носил годы. Но под этим тщательно отрепетированным спокойствием звучала другая нота: холодная, упорная решимость человека, который впервые за долгое время решил не отмалчиваться там, где нужно говорить. Он вычёркивал имена, которые нельзя было трогать, и подчёркивал те, которые сами с радостью сдавали остальных. Собирал письма, бумаги, выискивал старые договоры и клятвы, которые могли стать аргументами. Писал что-то и сам, аккуратным, уверенным почерком: заявления, признания, поправки. Иногда к нему присоединялся Северус, не как адвокат, а как тот, кто бесконечно много лет провёл между строками подобных протоколов. Он указывал, где слово можно заменить более нейтральным, где лучше промолчать, где, наоборот, выгоднее подчеркнуть. — «Был вынужден присутствовать» звучит лучше, чем «участвовал», — сухо заметил он однажды, глядя на очередной черновик. — Даже если для тебя разницы нет — для суда есть. Люциус молча кивал и переписывал. Но всё это: шорох пергаментов, глухие голоса за дверями кабинета, шаги представителей Министерства, существовало как будто в другом слое реальности. Настоящая жизнь была наверху.

***

Нарцисса всё ещё спала. Дни сливались в однообразный ритм: зелья, проверки, шёпот чар, отчёты целителей, редкие, но неизменно одинаковые заключения. Магия медальона работала, как и обещал Северус: держала её на безопасной стороне той грани, которую она уже почти пересекла. Тело залечивало раны. Сознание… молчало. Драко почти не уходил из комнаты. Он сидел, как и в первые часы после битвы, у изголовья, впившись пальцами в её руку так, будто боялся потерять даже эту слабую связь. Иногда он менял позу, пересаживался в кресло, опускался на край кровати, ставил локти на матрас, опуская лоб на сцепленные пальцы, но руки от её ладони почти не отрывал. Домовые эльфы тихо приносили еду и так же тихо уносили нетронутые блюда. Эйви пару раз видела, как один из них с тревогой заглядывает на поднос, будто надеялся, что на этот раз тарелка будет пустой. Эйви приходила каждый день. Сначала — осторожно, почти на цыпочках. Потом уже привычно, как в комнату, где её действительно ждали. Она садилась на свободный край кровати, ближе к ногам, чтобы не мешать Драко, и наблюдала. Ближе к вечеру она вошла ещё тише, чем обычно. Драко сидел в своём привычном положении: на стуле, придвинутом вплотную к кровати, ладони обнимали материнскую руку. Глаза были покрасневшие, но сухие. Кажется, он уже выплакал всё, что мог, в первую ночь. Сейчас в нём осталась только выжженная до основания тревога, застывшая в серых глазах. Эйви остановилась у подножия кровати, какое-то время просто смотрела. Нарцисса выглядела иначе, чем в тот момент. Иначе, чем в Мэноре, когда каждый нерв её был натянут, как струна. Сейчас она казалась… моложе. Отсутствие маски, напряжения, привычной сдержанности делало её черты почти девичьими: высокая линия скул, тонкий нос, аккуратные брови, светлые ресницы, отбрасывающие лёгкую тень. Волосы разметались по подушке, чуть растрепавшись. И в этом лице, таком спокойном и беззащитном, вдруг проступило то, чего Эйви не замечала раньше — та самая уязвимость, которую Нарцисса так тщательно прятала за маской ледяной аристократки. Если бы не тонкая бледность и не медальон, тёплым кругом лежащий у неё на груди, можно было бы поверить, что она просто заснула после долгого тяжёлого дня. Эйви подошла ближе, обогнула кровать, остановившись рядом с Драко. — Ты ел? — спросила она шёпотом. — Ты становишься похожа на него, — буркнул Драко, кивнув в сторону двери, явно подразумевая Северуса. — Тот же вопрос каждые два часа. — Это значит «нет», — заключила Эйви. Он фыркнул, но губы чуть дрогнули. Она опустилась на край кровати, сложив руки на коленях. Некоторое время оба молчали, глядя на Нарциссу. В комнате было тихо — только ровное дыхание матери, тиканье часов на каминной полке да лёгкий шелест пера, продолжавшего выводить свои ровные линии на парящем листе. — Знаешь, — сказала Эйви наконец, — я всегда думала, что ты похож на отца. Драко вскинул бровь. — Это… очень сомнительный комплимент, — заметил он. — Я сейчас не о характере, — вздохнула она. — О внешности. Высокий, блондин, вечное выражение «я выше этого балагана» на лице… Он не удержался, тонко усмехнувшись. — А потом, — продолжила она, — чем больше я на вас двоих смотрю, тем больше понимаю, что на самом деле ты… страшно похож на неё. Драко на секунду замер. — В смысле? — осторожно спросил он. Эйви чуть наклонилась, разглядывая лицо матери, потом перевела взгляд на него. Свет от свечей мягко ложился на их лица, высвечивая общие черты, которые раньше казались ей такими разными. — Скулы, — перечислила она. — Вот это вот упрямое, чуть сжатое выражение губ, когда ты делаешь вид, что тебе всё равно, а на самом деле внутри у тебя буря. То, как у вас обоих морщится нос, когда вы чем-то недовольны. И глаза… Она прищурилась. — Дело даже не в цвете, — уточнила Эйви. — В том, как вы смотрите. Она всегда будто просчитывает ещё три шага вперёд. И ты так же. Вы оба видите больше, чем говорите. Вы оба готовы ждать, даже когда внутри всё горит. Драко перевёл взгляд на мать, будто впервые видя её иначе, чем просто бледное неподвижное лицо. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти детское. — Ты правда думаешь… — он медленно провёл большим пальцем по её пальцам, — я похож на неё? — Очень, — уверенно ответила Эйви. — Намного больше, чем на Люциуса. В тебе есть её мягкость — та, которую она прячет. Её способность любить до конца, даже когда это больно. Драко задумался. В его глазах мелькнуло что-то, от чего Эйви почувствовала, как внутри неё становится чуть теплее. — А ты? — спросил он тихо. — Ты на кого похожа, по-твоему? Эйви криво усмехнулась. Она смотрела на свои руки, на тонкие пальцы, и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то, чему она боялась дать имя. — Я… же долго искренне думала, что на Джордана, — честно ответила она. — Пока не увидела наше с тобой сходство со спины. Тогда я поняла, что, может быть, я не такая уж и чужая. Она вытянула ногу, сутулясь. — А так… — она пожал плечами, — я почти не вижу в себе ничего… от неё. Взгляд невольно скользнул по лицу Нарциссы. Та же линия подбородка? Нет. Те же глаза? Цвет — другой. Нос, форма губ — что-то общее, но неочевидное. Внешне она была совсем другой, и это чувство отчуждения не отпускало. — Иногда мне кажется, — продолжила Эйви, — что я всё равно вам чужая. Чужая кровь, чужая магия, чужие привычки. Как будто я здесь просто какая-то ошибка системы. Драко повернул к ней голову, смотря так пристально, будто хотел пробить взглядом эту нелепую мысль. В его глазах была такая твёрдость, что Эйви на мгновение замерла. — Не смей, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Даже думать так. — Почему? — усмехнулась она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Ты же сам видишь, я на вас ни капли не похожа. — Да, — не стал отрицать он. — И Слава Мерлину. Пусть хоть у кого то кто носит фамилию Малфоев будет хоть что-то своё. Он снова обвёл взглядом их троих — мать, сестру, самого себя. В этом взгляде было столько всего сразу: и вина, и любовь, и то самое упрямство, которое он так явно унаследовал от матери. — Ты похожа на неё, — произнёс Драко. — И сильнее, чем я. Просто… не снаружи. Эйви скептически приподняла бровь. — Объясни, — потребовала она. — Только, пожалуйста, без поэтических аллегорий. Я слишком устала. Драко чуть пожал плечами, собираясь с мыслями. — Ты видела, что она сделала с садом? — спросил он вместо ответа. — Ещё нет, — призналась Эйви. — Ты же знаешь, я последние дни провела здесь и максимум добиралась до гостиной. — Тогда увидишь, — сказал он. — И поймёшь. Упрямство — твоё. Способность любить до самоуничтожения — тоже. Ненависть к тем, кого любишь, и способность всё равно за них прыгать под заклинания… Он кивнул на Нарциссу. — Это всё её школа, даже если ты в ней не училась. Ты не видишь этого, потому что слишком долго смотрела в зеркало и видела чужое лицо. Но мы видим. Я вижу. Эйви молчала, вслушиваясь в его слова. Внутри неё что-то медленно, очень медленно начинало оттаивать. — В тебе нет… этой безжизненной маски, — продолжил Драко. — Меньше холода, но то, что внутри… одно и то же. Когда ты тогда, в Мэноре, всегда влезала между мной и всем этим кошмаром, когда после слушаний делала вид, что все в порядке, — напомнил он, — я увидел мать. Даже не понял сразу. Тот же взгляд, то же упрямство, та же готовность сгореть, только чтобы защитить. Она отвела взгляд. Слёзы подступили к глазам, но она не позволяла им пролиться. — Ты сейчас пытаешься подбодрить меня и убедить, что я не подмена? — спросила Эйви. — У тебя почти получается. — Я не пытаюсь, — возразил он. — Я просто… говорю, как есть. Он сжал пальцы матери и, не глядя на сестру, добавил: — Ты — наша. Хоть это тебе и не всегда нравится. Что-то тёплое, тихое, осторожное шевельнулось у неё в груди. Эйви опустила ладонь на край матраса, так, чтобы их руки образовали странную линию переплетений друг с другом. — Я… не всегда это принимаю, — сказала она. — Но… это не делает это менее значимым. Они посидели так ещё немного — втроём, даже если одна из них ещё не могла об этом знать. Тишина в комнате стала другой, не тяжёлой, а почти уютной. Где-то за окном начинал садиться день, и последние лучи солнца просачивались сквозь шторы, окрашивая комнату в тёплый золотистый свет.

***

Ближе к ночи, дом, казалось, наконец выдохнул. Солнечный свет растаял, окна посерели, в коридорах зажглись светильники. Домовые эльфы зашуршали тише обычного, словно боялись разбудить кого-то, кто всё равно пока не поднимется. Северус нашёл Эйви там, где ожидал меньше всего увидеть — не у постели матери и не у стола с отчётами, а в маленькой галерее, где когда-то висели семейные портреты. Она стояла у окна, глядя куда-то вглубь сада. Стекло отражало её лицо, делая его чуть прозрачным, сдвоенным с обугленными стволами деревьев снаружи. В этом отражении было что-то почти призрачное, как будто она сама была частью сада, частью этого дома, частью всего, что здесь происходило. — Ты сбежала, — констатировал он, подходя ближе. — На полчаса, — поправила она. — Пока Драко не вспомнил, что мне в обязательном порядке полагается сидеть рядом и нервировать всех своим существом. Северус хмыкнул. Он остановился рядом, глядя в окно вместе с ней. — Драко, кстати, наконец-то заснул в кресле, — сообщил он. — Это историческое событие. Эльфы едва не принялись радостно аплодировать, но я предотвратил. Эйви улыбнулась, и в этой улыбке было столько благодарности, сколько она не могла выразить словами. — Спасибо, — сказала она. — Что… снова следите за нами. За всеми. — Иначе вы поубиваете друг друга от переутомления, — сухо пояснил он. — А я не намерен лечить последствия таких… глупых смертей. За стеклом сад казался бледной, выгоревшей копией того, что показывала ей Нарцисса в те дни, когда казалось, что жизнь дала им небольшую передышку. Тогда там всё дышало жизнью: ухоженные газоны, аллеи, увитые розами, аккуратные кусты. Эйви помнила, как они гуляли там, как Нарцисса касалась лепестков, как её голос становился мягче, когда она говорила о цветах. Теперь Эйви видела лишь рваные тёмные пятна там, где были клумбы, поломанные опоры, почерневшие от огня стебли. И, особенно тщательно выжженный участок, который раньше был сердцем сада. — Ты готова? — вдруг спросил Северус. — К чему? — не поняла она. — К прогулке, — сказал он. — Тебе всё равно рано или поздно придётся увидеть, во что превратился её сад. Он чуть скосил на неё взгляд. — И лучше сделать это, пока я рядом. Чтобы не пришлось поднимать тебе настроение с помощью обмороков. Эйви фыркнула. — Я не падаю в обморок, — возмутилась она. — Максимум — сажусь на ближайший камень и ругаюсь. — Тем интереснее будет, — не моргнув, отозвался он. — Идём.

***

Они вышли во двор. Воздух на улице был влажным, прохладным, с лёгким привкусом мокрого дерева. Небо висело тяжёлым свинцовым куполом, но дождь почему-то всё не решался пойти. Запах недавних следов войны ещё витал в воздухе, смешиваясь с сыростью земли и тонким ароматом уцелевших цветов. Оранжерея Нарциссы начинался сразу за мраморной лестницей. Эйви сделала несколько шагов вперёд, и остановилась. Она помнила этот уголок иначе. В памяти вспыхнули аккуратные дорожки, ровные кусты, бесконечные розовые и белые бутоны, запах, от которого кружилась голова. Нарцисса, ведущая её по аллее, с лёгкой улыбкой, почти девичьей, показывающая новый сорт, осторожно касающаяся лепестков. Этот сад был её убежищем, её тихим миром, её способом дышать. Сейчас перед ней было поле боя. Кусты роз были разорваны, словно великан прошёлся по ним когтями. Где-то ветви обуглились до чёрного, где-то были вывернуты с корнем, земля там зияла рваными ямами. Некоторые побеги ещё пытались выпустить новые листья — крошечные ярко-зелёные пятнышки на фоне общей серости. Они выглядели почти как насмешка, как жизнь, пробивающаяся сквозь смерть. В центре сада, там, где раньше была идеальная круглая клумба, теперь зиял чернеющий круг выжженной земли. Никаких сорняков, никакого мха — только сухая, мёртвая, словно кто-то выжег здесь всё живое до последней споры. Границы круга были идеально ровными, как будто кто-то специально вычертил этот знак боли. Эйви медленно обошла круг, сжав руки в кулаки. Каждый шаг давался ей с трудом, как будто земля под ногами была не настоящей, а призрачной. — О Мерлин… — выдохнула она. — Что здесь случилось? Северус стоял чуть в стороне, у сохранившейся каменной скамьи. Ветер шевелил края его мантии, и в этом движении было что-то почти живое, как будто сама природа дышала вместе с ними. — Она, — спокойно ответил он. — Случилась она. Эйви обернулась. В её глазах была такая смесь боли и понимания, что Северус почувствовал, как внутри него что-то сжимается. — Она? — переспросила она. — В смысле… мама? Он кивнул. В его взгляде не было привычной иронии, только та тихая, усталая честность, которую она научилась различать. — В тот день, — сухо начал Северус, — когда ты… умерла для них. Он произнёс это слово без пафоса, как хирург — свой диагноз. Как факт, который уже не изменить. — Когда я сказал им, что ты мертва. Что ты больше не вернёшься. Что для этого мира тебя больше нет. Когда я заставил их поверить, что это конец. Он перевёл взгляд на выжженный круг. — Тогда Нарцисса вышла сюда. Одна. Без лишних слов и без свидетелей. Он пожал плечами, но в этом движении не было равнодушия. — Я не был свидетелем до конца. Но то, что я увидел, когда пришёл… — он сделал паузу, подбирая формулировку, — было внушительнее большинства битв, в которых мне приходилось участвовать. Она превратила свой сад в отражение своей боли. Эйви опустила взгляд на землю. В воображении легко вспыхнуло: Нарцисса, стоящая посреди этих роз. Та же женщина, которая не так давно, сдержанно, чуть насмешливо показывала ей каждый сорт. Только теперь без этой маски. Без защиты. С голой, незащищённой болью, которую она так долго прятала. — Она… просто… — голос Эйви дрогнул, — разорвала всё? — Сначала — руками, — кивнул Северус. — Потом… магией. Хотела, чтобы боль была реальной, чтобы она чувствовала её собственной кожей. Он медленно подошёл ближе к выжженному кругу, наклонился, коснувшись пальцами земли. Они тут же стали чёрными от сажи. Он поднял руку, глядя на этот чёрный след, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего Эйви перехватило дыхание. — Она всегда была… — он поморщился, словно признавая неприятную истину, — куда менее холодной, чем хотела казаться. Северус выпрямился, отряхивая пальцы. — Этот сад был её убежищем. Местом, где она позволяла себе… чувствовать. Когда мир требовал от неё быть каменной статуей, она приходила сюда и позволяла себе быть живой. Он огляделся, и в его взгляде была та же боль, что и у Эйви. — После новости о твоей смерти, — продолжил Северус, — она решила, что ничего красивого в этом мире быть не должно. Если тебя больше нет в нём, то и красота не имеет смысла. Она не хотела видеть цветы, которые не могла разделить с тобой. Эйви молчала. В груди было странное смешение: боль за уничтоженную красоту, ужас от силы, с которой была сделана эта порча, и… тёплая, почти дикая благодарность. Она смотрела на этот выжженный круг и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. — Это звучит… очень по-нашему, — тихо сказала она. — Если мир сломал мне сердце, я сломаю всё, что люблю. — Да, — кивнул он. — Очень в духе Малфоев и Блэков. Они медленно пошли дальше, вдоль разрушенной аллеи, между сломанных опор, мимо пустых арок, где раньше висели плети белых роз. Каждый шаг открывал новые следы разрушения, и в каждом из них была частичка боли Нарциссы. Где-то уцелели небольшие островки прежней красоты. Один-единственный куст, чудом не тронутый яростью Нарциссы, выпускал робкие бутоны. Пара тюльпанов, проросших у кромки дорожки, упрямо тянулись к свету. Эти маленькие пятна жизни казались почти чудом посреди всеобщего разрушения. — Она проснётся и увидит это, — тихо сказала Эйви. — Как думаете, что она скажет? Северус задумался. Он остановился, глядя на один из уцелевших бутонов, и в его взгляде было что-то почти нежное. — Вероятно, — ответил он, — сначала — что ей всё таки нужен новый садовник. А потом — что этот сад всё равно был только фоном. — Для чего? — не поняла она. — Для людей, ради которых она его создавала, — пояснил он. — Если они — живы… Он пожал плечами. — Розы можно вырастить заново. А людей — нет. Она поняла это, когда думала, что потеряла тебя. И теперь, когда ты вернулась, она будет ценить каждое мгновение. Эйви шла рядом, вслушиваясь в звук его голоса, в шорох мантии, в скрип гравия под ногами. За эти дни она впервые позволила себе выйти за стены комнаты Нарциссы и кабинета, и мир вокруг казался одновременно ободранным и живым. Они дошли до дальней части сада, где когда-то была беседка. Теперь от неё остались только несколько каменных колонн, одна была с трещиной, другая целая. На одной из колонн всё ещё виднелся выцветший от солнца и копоти узор — тонкая резьба в виде переплетённых ветвей. Когда-то здесь сидели, пили чай, смеялись. Теперь здесь была только тишина. Кажется, Северус остановился. — Устала? — спросил он. — Да, — честно ответила Эйви. — Но это… приятная усталость. Сад странным образом похож сейчас на всех нас, — заметила она. — Местами — выжженный, местами — ещё держится, а где-то упрямо лезут новые ростки, как ни в чём не бывало. — Ненавижу, когда ты начинаешь говорить метафорами, — проворчал он. — Это мой жанр. Она усмехнулась, и в этой усмешке было больше жизни, чем во всех её словах за последние дни. — Привыкайте, профессор, — парировала она. — Вас же кто-то должен иногда цитировать. Они замолчали. Ветер стал чуть прохладнее, тронул край её мантии. Эйви вдруг ощутила, как всё напряжение последних дней — бесконечные визиты в спальню, разговор с Люциусом, воспоминания о битве, всё это тяжелым грузом осело где-то внутри. Она сделала шаг ближе к Северусу. И, впервые позволила себе то, чего до этого не делала никогда. Отпустила контроль. Медленно, почти неуверенно, она склонила голову и уронила её ему на плечо. Не на секунду и не в порыве паники. Спокойно. Как человек, который наконец признал, что ему тоже нужно на кого-то опереться, не только в моменты на грани жизни и смерти, и не тогда когда она задыхалась от собственных слёз. Она чувствовала, как ветер мягко треплет её волосы, как вечерняя, почти ночная прохлада остужает разгорячённую кожу. В груди разливалось странное, почти забытое чувство — спокойствие. Она глубоко, медленно вздохнула, вбирая в себя воздух, пахнущий влажной землёй и ими. Его запах, смесь зелий, чернил и чего-то тёплого, почти домашнего, окутывал её, как невидимое одеяло. Эйви наконец улыбнулась. Впервые за долгое время не сквозь боль, не через силу, не пряча улыбку за маской. Просто улыбнулась, чувствуя, как в груди отпускает последний узел. Северус застыл. Тепло её тела ощущалось через ткань мантии. Он слышал её дыхание — ровное, глубокое, спокойное, поймав себя на мысли, что ещё недавно боялся никогда не услышать его снова. Чувствовал, как она расслабляется, как напряжение последних дней медленно покидает её плечи. Он чувствовал её улыбку, даже не видя её лица. Он мог бы отойти. Сделать шаг в сторону, бросить колкость, обернув всё в шутку. Мог бы напомнить, что это неуместно и ничего не значит. У него было множество оправданий, множество причин оттолкнуть её. Он не сделал ни одного из этих движений. Его плечо чуть напряглось, но он остался стоять, как был. Рука дрогнула, на мгновение ему показалось, что он должен обнять её, должен сказать что-то, должен… Он не позволил себе. Так они простояли несколько секунд, которые растянулись в долгие, тихие минуты. Ветер шевелил её волосы, касался его лица. Где-то вдалеке крикнула птица, и этот звук казался почти неуместным в их тишине. — Всё в порядке? — спросила Эйви наконец. Голос звучал глуше, чем обычно — часть звука тонула в его мантии. Северус смотрел на разрушенный сад, на выжженную землю, на уцелевшие бутоны, упрямо тянущиеся к свету. И думал о том, как странно устроен мир: здесь, среди руин, она стояла рядом с ним и улыбалась. Он думал о том, что должен сказать ей что-то важное. Что-то, что изменит всё между ними. Что-то, что он носил в себе слишком долго и что теперь, казалось, готово было вырваться наружу. Но слова не шли. Они застревали где-то в горле, слишком тяжёлые, слишком окончательные. Он хотел сказать ей, что она заслуживает лучшего. Что он не тот, кто должен быть рядом. Что его жизнь — это череда ошибок, и он не хочет, чтобы она стала ещё одной. Он хотел сказать ей, что любит её. И что именно поэтому он должен уйти. Но не мог. Эйви стояла так близко, что он чувствовал тепло её дыхания. Она улыбалась, он знал это, даже не видя её лица. И в этой улыбке было столько жизни, столько надежды, что он не мог разрушить её своими словами. — Все нормально? — повторила Эйви чуть настойчивее. — Вы… как то подозрительно затихли. Северус тихо усмехнулся, совсем чуть-чуть. — Впервые слышу, — сказал он, — чтобы моё молчание вызывало тревогу, а не облегчение. Она не отстранилась. — Вы… странный. — Я всегда странный, — ответил он, и в голосе его послышалась привычная сухая ирония. Она фыркнула, и он почувствовал, как её плечи чуть дрогнули от смеха. — Это правда, — сказала Эйви. Северус сделал глубокий вдох. Слова, которые он собирался произнести, всё ещё клубились где-то в горле. «Я не имею права…», «это глупо», «ты заслуживаешь лучшего», «моя жизнь — набор ошибок, которых я не хочу, чтобы ты касалась». Всё это мешало друг другу, не складываясь в одну фразу. — Эйвелин, — начал он, и голос прозвучал чуть глуше, чем обычно. — Я… Он собирался сказать это, пока не стало слишком поздно. Потому что за много лет усвоил: всё, что он любит, либо умирает, либо ломается. И он не хотел добавлять её в этот список. Особенно теперь, когда у неё наконец появилась семья, шанс на нормальную жизнь, и что-то светлое, не связанное с ним. Он уже открыл рот, чтобы начать. И в этот момент воздух прорезал крик. — Профессор! — голос домового эльфа, сорвавшийся на визг, донёсся от крыльца. — Профессор Снейп, милорд, мисс Эйви! С госпожой… с госпожой Нарциссой… что-то! Эхо крика разлетелось по саду, ударилось в треснутые колонны, отразилось от выжженной земли. Птицы, сидевшие на уцелевших ветках, сорвались в небо, испуганные этим внезапным звуком. Эйви дёрнулась, отстраняясь почти с испугу. Тёплое плечо, на котором она только что отдыхала, вдруг стало далёким, чужим. — Что? — она уже обернулась к дому. — Что с ней? Эльф, взмыленный, с глазами круглыми, как блюдца, уже мчался по дорожке к ним, размахивая руками. Его уши хлопали, фартук развевался на ветру. — Она… она шевельнулась! — пролепетал он. — Она… просыпается! Хозяин Драко зовёт вас! Быстрее! Северус даже не стал додумывать фразу. Он одним движением развернулся к дому. — Идём, — коротко бросил он Эйви. Она не нуждалась в повторении. Они сорвались с места одновременно, почти в унисон. Гравий скрипел под ногами, мантии взлетали чёрными крыльями, дом стремительно рос перед ними. Эйви бежала так быстро, как только могла, чувствуя, как сердце колотится в груди, как воздух режет лёгкие. Все слова, которые он собирался сказать, остались там, между выжженными розами, недосказанными. Может быть, это было к лучшему. А может быть, очередной ценой, которую им обоим ещё только предстоит осознать. Но сейчас было не до размышлений. Сейчас была только одна мысль: она возвращается. И все остальные слова, все сомнения, все страхи — всё это могло подождать. Эйви вбежала в дом, и за её спиной остался сад с его выжженными розами и недосказанными признаниями. Впереди был свет, и человек, которого она так долго ждала.